НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский
Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

МСВС : МСВС/Р : Трибуна читателя : Мнения и комментарии

Версия для распечатки

Из истории политической борьбы в СССР 20-х гг.

ХIII съезд РКП(б) - "конституция" "семерки" и "литературная дискуссия" 1924 г.

Олег Назаров
2 февраля 2000 г.

Нижеследующая статья была прислана в редакцию МСВС историком из Подмосковья, кандидатом исторических наук Олегом Геннадьевичем Назаровым. Он специализируется на проблемах внутрипартийной борьбы в Советском Союзе 20-х гг. и в настоящий момент занимает должность доктора кафедры истории Российского Государственного Университета Сервиса.

Далеко не все положения, высказанные в статье, совпадают с нашей точкой зрения. В частности, мы не можем согласиться с (весьма распространенным) утверждением о том, что в 1923-м или 1924-м году Л. Троцкий допустил некие политические "ошибки", которые привели его и его сторонников из Левой оппозиции к поражению в борьбе со Сталиным. Исход этого противостояния зависел главным образом не от тех или иных сиюминутных поступков или тактических ходов, сколько от общей динамики развития революции и от соотношения основных классовых сил.

Левая оппозиция во главе со Львом Троцким представляла программу международной революции и выражала интересы самых широких слоев рабочих и крестьян. Сталин сделался знаменем бюрократический контрреволюции и защитником интересов новой привилегированной касты, которая выросла в Советской России на почве экономической отсталости и временной изолированности революции.

Усталость и растерянность масс, вызванные послевоенной разрухой, многолетними лишениями, а также неудачей первого приступа социалистической революции в Европе в начале 20-х гг. привели к тому, что позиции пролетарского авангарда в большевистской партии были частично потеснены. Однако это никак не означало автоматической предрешенности исхода борьбы. Чаша весов под влиянием изменений в настроениях и энергии трудящихся масс как внутри страны, так и за ее пределами могла в любой момент - и в 1923-м, и в 1925-м, и в 1927-м, и в 1930-е гг. - снова привести к значительному усилению революционного крыла в партии и дать развитию революции новый могучий толчок. Победа сталинизма не была неизбежной.

Если этого, в конечном итоге, так и не произошло, то причины этого надо искать прежде всего в реальных исторических событиях и условиях той эпохи, нежели исходить их того, что ход истории мог быть изменен только благодаря тем или иным "умелым" маневрам политических лидеров.

ХIII партконференция закончила свою работу 18 января, а 21 января умер основатель большевистской партии В.И. Ленин. Это событие имело целый ряд последствий, в том числе усиление борьбы за лидерство в РКП(б).

Примером тому явилось выступление Зиновьева на заседании комфракции II Съезда Советов СССР, работавшего в конце января. В этом выступлении Зиновьев не ограничился ставшим стандартным набором контраргументов против оппозиции. Он пошел дальше: "Требование "нэпа политического" - это требование формулировано теперь с ясностью, которой не могло быть два года тому назад... И мы должны видеть, что за нашими спорами стоит и кое-что от этой новой буржуазии и кое-кто их наших оппозиционеров служит рупором для этой новой мелкой буржуазии" (1). Правда, Зиновьев признал: "Конечно, товарищи наши из оппозиции с негодованием отвергнут эти заигрывания с ними. Я не говорю, что они в этом повинны. Но есть логика вещей, и я говорю: растёт новая прослойка буржуазии, городской и сельской, которая находит себе политическое выражение" (2).

В этой же речи Зиновьев произнёс слова, которые в дальнейшем ему не раз напомнят: "Мы не можем позволить и не позволим никому действовать по формуле: а Васька слушает да ест (аплодисменты), т. е. ты выносишь резолюции, а мы их читаем и переходим к очередным делам... Явочным порядком завоёвывать себе "свободу" фракций наша партия никому не позволит (аплодисменты) потому, что это есть вопрос жизни и смерти для нашей партии" (3).

3 февраля 1924 г. состоялся очередной Пленум ЦК. Историки внутрипартийной борьбы в РКП(б) традиционно обходят молчанием материалы этого Пленума. И совершенно напрасно.

На Пленуме был заслушан доклад комиссии по обследованию текучести и состояния снабжения армии, с которым выступил давнишний недруг наркомвоенмора Троцкого С.И. Гусев. Указанная комиссия была организована согласно постановлению Пленума ЦК от 15 января 1924 г. В состав комиссии до 3 февраля 1924 г. входили Андреев, Воронин, Лашевич, Орджоникидзе, Орлов, Фрунзе, Уншлихт, Шверник, Ворошилов и Бубнов (4).

Обратим внимание на даты. Комиссия работала едва ли более двух недель. Кроме того, необходимо помнить, что за это время произошли такие события как партконференция, в работе которой принимали участие члены комиссии, а также смерть Ленина. Тем не менее комиссии удалось собрать большой материал, в котором критиковалась работа руководимого Троцким ведомства. Этот факт наводит на предположение: а не собирался ли подобный материал до 15 января 1924 г.?

Защищал же работу военного ведомства выступивший с содокладом заместитель Троцкого Э.М. Склянский. А критиковали такие крупные военные и невоенные работники, как Гусев, Фрунзе, Уншлихт, Сталин, Залуцкий, Ворошилов и т. д. Любопытно, что военных не особенно смущало, что часть ответственности за ошибки военного ведомства не могла не падать и на них.

По ряду вопросов Склянскому удалось убедительно оспорить критику оппонентов, которые во всех грехах дружно винили руководство военного ведомства. Так, он заявил: "Известно ли ЦК о том, что мы с августа месяца изо дня в день занимается сметами, что у нас были десятки заседаний и девять десятых своего времени мы - почти все ответственные работники Военного Ведомства - тратили на эту смету. Я несколько раз просил Наркомфин закончить сговориться... И вот до сих пор прошло уже четыре месяца бюджетного года, а у нас смета не утверждена" (5). Кроме того, Склянский отметил: "Как же можно говорить о планировании хозяйства, как указывал здесь тов. Гусев, если план снабжения в течение четырёх месяцев менялся несколько раз. То же самое относительно порядка отпуска кредитов" (6).

Смысл всего происходящего в полной мере выявился лишь в ходе прений. Ворошилов прямо заявил, что все (!) беды военного ведомства идут от того, что Троцкий ведёт себя слишком независимо в отношении ЦК и призвал уровнять военное ведомство с остальными ведомствами (7).

Залуцкий высказался ещё яснее: "Тов. Бубнову и каждому начальнику ПУР'а придётся поставить вопрос о том, чтобы они не кокетничали ни с какой оппозицией. Ваша задача работать в Красной армии и вести твёрдо линию большинства ЦК... ЦК в этом отношении должен будет сделать ещё указание на то, что... командный состав должен подчиняться партийному большинству..." (8).

Таким образом, сторонники "триумвирата" самым недвусмысленным образом дали понять, что нового Антонова-Овсеенко во главе ПУРа терпеть не намерены. Отсутствие Троцкого развязывало им руки. Склянский объективно был не в состоянии противостоять столь массированному натиску. В итоге позиции Троцкого ослабли и в военном ведомстве.

"Ленинский призыв"

Наконец, необходимо затронуть и тему "Ленинского призыва". Стоит сказать, что еще в декабре 1923 г. в Правде звучали предостерегающие голоса. К примеру, 2 декабря была помещена статья Е. Шелонского "Надо ли повторять? (По поводу статьи т. Стеклова)", в которой автор признал, что "наши ряды не могут сейчас принять стотысячного пополнения. Наши кадры не приспособлены к тому, чтобы принять столько новобранцев" (9).

Тем не менее решение о принятии в РКП(б) 100 тыс. новых членов - рабочих от станка - состоялось еще до смерти Ленина на ХIII партконференции (10). И этот факт красноречиво свидетельствует о том, что не смерть вождя толкнула правящий "триумвират" на столь радикальное пополнение кадрового состава партии. В этой связи представляется целесообразным напомнить наблюдение, сделанное И.В. Павловой: "9 января 1924 г. Орготдел ЦК просил довести до сведения делегатов ХI Всероссийского съезда Советов объявление о том, что 21 января 1924 г. в 14 часов: состоится совещание представителей промышленных районов по вопросам вовлечения в партию рабочих от станка и привлечения ячеек и производственной деятельности предприятий". И далее Павлова формулирует такой вопрос: "В этот же день в 18.50 умирает Ленин и объявляется ленинский призыв. Неизбежно возникает мысль о неслучайности такого совпадения. Не было ли все это тщательно спланированной акцией?" (11).

Нет сомнения, что смерть основателя РКП(б) вызвала массовый порыв к вступлению в ряды большевиков, Это устремление "низов" дало "тройке" дополнительный аргумент в пользу дальнейшего увеличения численного состава партии. В результате в РКП(б) пошли большие массы самых разных людей, значительная часть которых искренне горела желанием строить новую, лучшую жизнь. И уже в феврале 1924 г. принимается решение об увеличении численности Ленинского призыва до 150 тыс. В конце марта цифра достигает двухсот тысяч (12).

Напомним, что основатель большевистской партии не далее как в 1922 г. категорически требовал определять "понятие "рабочий" таким образом, чтобы под это понятие подходили только те, кто на самом деле по своему жизненному положению должен был усвоить пролетарскую психологию" (13). А это было достижимо, по мнению Ленина, лишь после десяти лет работы на промышленном предприятии.

Однако в 1924 г. при массовом приеме в РКП(б) были начисто проигнорированы заветы Ленина о необходимости зорко смотреть за качеством вступающих в РКП(б). И потому данный призыв в партию правильнее было бы называть "сталинским", нежели "ленинским".

Так, секретарь парткома питерского завода "Красногвардеец" требовал от членов партии давать рекомендации всякому обращавшемуся за ней рабочему. Эффективность же работы цехячеек им определялась по количеству принятых в РКП(б). При этом серьезное внимание на работу со вновь вступившими обращено также не было (14).

Однако нельзя не признать, что партийные функционеры на местах сами оказались в сложном положении, так как от них требовалось за короткое время принять в ряды большевиков большое число людей. А такого рода директивы шли с самих "верхов".

В дальнейшем со вступившими в РКП(б) во время "ленинского призыва" пришлось изрядно поработать. "Ленинцы" в продолжении нескольких лет регулярно отсеивались из партии. К примеру, на одной из фабрик в период "ленинского призыва" в РКП(б) вступили 54 человека. Впоследствии 10 из них, что составило 18,5 %, из рядов РКП(б) выбыли (15). Такие примеры можно множить и множить.

В материалах Ленинградской парторганизации по вопросу о причинах выхода из партии читаем: "Ленинский призыв, безусловно, дал новые здоровые партийные кадры, но кроме них, в партию вошла также и некоторая часть и механически, из-за солидарности, а известная часть из-за личных интересов. Значительное число вступивших... в настоящее время еще является полусырой и необработанной массой, в идеологическом отношении недостаточно выдержанной, легко поддающейся различным влияниям" (16).

Парткомы на местах принимали меры к тому, чтобы хоть немного повысить политический уровень вновь принятых в ряды РКП(б). Однако дело зачастую шло туго. "Даже биографию тов. Ленина, - сетовал Новониколаевский губком, - которая вот уже в течение года разжевывается в кружках, на ячейковых собраниях, в специальных докладах, не знают. На заданные вопросы отмечают, что т. Ленин - крестьянин, рабочий Путиловского завода и т. д. Невольно возникает вопрос: где же результат партийной учебы" (17).

В сентябре 1924 г. при ЦК РКП(б) было проведено совещание с секретарями ячеек. Приведем несколько конкретных примеров, которые позволяют лучше увидеть, сколь сильно повлиял массовый призыв в ряды РКП(б) на кадровый состав партии. Так, представитель Сталинского завода (Донбасс) сказал: "На заводе 12000 рабочих. До ленинского набора в ячейке было 120 членов, после ленинского набора - 626 человек плюс 150, еще не имеющих документов". А вот другое заявление: "В мастерских работает 1124 чел., а заявлений во время ленпризыва было подано до 400. Тщательная разборка заявлений дала, в конце концов, 280 - 285 человек". Жуков с Брянского завода сообщил, что в партячейке их десятитысячного завода из 700 членов 550 - Ленинского призыва. Ему вторил представитель Ижевского завода: "На нашем зав. 15000 раб., в организации 1216 чел., из них ленинского призыва 703 чел.". Даже на Московской Трехгорной мануфактуре в ячейке из 700 человек 460 являлись "ленинцами" (18).

Впоследствии, подводя итоги по "ленинскому призыву", М.М. Хатаевич признал, что "в целом ряде предприятий: количество членов ячейки увеличилось в 4, 5 и более раз" (19). Им же были приведены следующие данные по росту численности отдельных парторганизаций. По "ленинскому призыву" принято в кандидаты в Московской парторганизации 32236 человек, в Ленинградской - 19866, во Владимирской - 4501, в Иваново-Вознесенской - 4357, в Нижегородской - 5470, в Тульской - 6687, в Уралобласти - 11352, в Донецкой - 16567, в Одесской - 3378, в Харьковской - 3455, в Башкирской - 7201, в Грузии - 3542 человека соответственно. Стоит подчеркнуть, что в результате приема численность отдельных парторганизаций увеличилась в два раза. К примеру, так произошло в Донбассе и в Тульской губернии (20).

Думается, что Троцкий впоследствии имел веские основания подчеркивать, что "начиная с 1923 г., партия искусственно растворялась в полусырой массе, призванной играть роль послушного материала в руках профессионального аппарата" (21). Тот же Хатаевич отметил наличие такой проблемы: "Необходимо признать чтение газет и политической научной литературы для ячейкового активиста и вообще для членов партии партийной обязанностью". Другими словами, и через год после призыва данная проблема стояла остро даже по отношению к активу (22).

В итоге благодаря Ленинскому призыву уже за первые пять месяцев процент рабочих в партии увеличился с 44 до 60 %. Почти втрое увеличилась партийная прослойка в рабочем классе: на тысячу рабочих их доля возросла с 39 до 114 человек (23). Имелось и еще одно последствие, о котором в последствии писал Каганович: "В конце 1924 года при перевыборах бюро ячеек было избрано в новый состав бюро 20-25 %, в ряде ячеек были избраны и секретари ячеек из новых членов партии Ленинского призыва, при этом в некоторых районах они же избирались и в руководящие районные органы. Еще больший процент избранных новых членов партии был в руководящих профсоюзных организациях" (24). То есть, люди вступившие в партию уже после смерти Ленина, очень быстро пошли вверх. А это факт, который достоин того, чтобы быть отмеченным.

XIII съезд партии

У правящего же "триумвирата" на "ленинцев" действительно имелись далеко идущие планы. В результате их реализации уже мартовско-апрельский Пленум ЦК фактически без обсуждения принимает нарушавшее Устав постановление о предоставлении всем кандидатам, в том числе и Ленинского призыва, права решающего голоса при выборах делегатов на съезд. По мнению В.П.Вилковой, эту "единодушно одобренную съездом, меру следует рассматривать как акт сознательного манипулирования партийными массами, позволивший сформировать "удобный" состав делегатов и не пропустить на съезд многих представителей оппозиции" (25). С этим мнением можно согласиться. Добавим, что сами "выборы" на съезд проводились по отработанной схеме: кандидаты определялись либо на расширенных пленумах губкомов, либо на губпартконференциях, участники которых отбирались райкомами. Как и ожидалось "ленинский призыв", обладавший на выборах правом решающего голоса, послушно провел тех членов партии, которые устраивали аппаратных бюрократов (26).

В результате на ХIII съезде РКП(б), проходившем с 23 по 31 мая 1924 г. в Большом Кремлевском дворце, присутствовало 1164 делегата, представлявших 735881 члена и кандидата в члены партии. Среди делегатов 748 человек имели право решающего, а 416 - совещательного голоса. Согласно официальным данным 63,2 процента делегатов с решающим голосом составляли рабочие по социальному положению, а 40 делегатов были крестьянами (27).

С политическим отчетом ЦК вновь выступал Г.Е. Зиновьев, а с организационным - И.В. Сталин. Р.А. Медведев объяснил такое распределение докладов тем, что Сталин, одобряя выдвижение Зиновьева основным докладчиком на ХIII съезде, заручался поддержкой Зиновьева и Каменева в борьбе за сохранение поста генсека (28).

Данное предположение не лишено оснований, однако и по сей день остро нуждается в подтверждении. Дополнительной разработки требует и более общий вопрос о том, каким вообще было распределение ролей в Политбюро в первые месяцы 1924 г. И здесь необходимо привлечение новых источников.

Пока же известно, что Троцкий, не принимавший в это время участия в работе Политбюро, затем в книге Сталин писал: "В 1924 году Сталин сильно колебался. Зиновьев толкал его вперед. Для политического прикрытия своей закулисной работы Сталин нуждался в Зиновьеве и Каменеве: на этом была основана механика "тройки". Наибольшую горячность проявлял неизменно Зиновьев: он на буксире тянул за собой своего будущего палача" (29).

В целом ХIII съезд прошел целиком под жестким контролем "тройки". Зиновьев вообще вел себя вельможно, фактически потребовав от Троцкого признания ошибок и отказа от взглядов (30). Последний на это не пошел. Но его уступка была весомой, так как он признал, что как солдат партии должен подчиняться всем ее решениям, даже будучи лично с ними несогласным. Свою речь на съезде Троцкий закончил следующими словами: "Не только у отдельного члена партии, но даже у самой партии могут быть отдельные ошибки: таковы, например, отдельные решения последней конференции, которые я считаю в известных своих частях неправильными и несправедливыми, но у партии не может быть таких решений, хотя бы неправильных и не справедливых, которые могли бы поколебать хотя бы на йоту нашу беззаветную преданность делу партии, готовность каждого из нас на своих плечах нести дисциплину партии при всяких условиях" (31).

Думается, что публично заявленная Троцким готовность "нести дисциплину партии при всяких условиях" не могла не стимулировать деятельность "триумвиров" по ужесточению этой самой дисциплины.

Заявления Зиновьева своей безапелляционностью порой резали ухо. Так, о дискуссии 1923 г. он говорил: "Что 46 стояли за группировки, - это общеизвестно. Разве вы не помните, как тов. Крыленко, наш первый помощник верховного прокурора республики, требовал в печати, чтобы была юридическая формулировка, что такое фракция, и что такое группировка (смех), ибо без этого вообще нечего де говорить о демократии. Я думаю, советские юристы могли бы найти занятие более полезное, чем это. Мы не нуждаемся в юридических формулировках" (32).

Подчеркнем, что подобный взгляд на право высказал не простой деревенский коммунист, а один из лидеров партии и Коминтерна, фактически претендовавший на роль теоретика большевизма. Показательна и реакция зала. А между тем Н. Крыленко не говорил ничего смешного. Стоит напомнить слова, вызвавшие столь негативную реакцию Зиновьева. В декабре 1923 г. Крыленко писал в Правде:

"Нельзя мыслить себе даже внутри единой партии действительной демократии при отсутствии возможности коллективных действий отдельных товарищей, отстаивающих свои мнения... Предел наступает тогда, когда отдельная группа, объединившись на определенной платформе, начинает себя противопоставлять целому - партии и связывает... друг друга особой групповой дисциплиной... Однако это еще не есть образование "фракции". Фракцией мы называем такое объединение, которое сделает дальнейший шаг вперед на пути раскола и постановляет проводить в жизнь свои цели и бороться за них в качестве отдельной, связанной особой дисциплиной группы даже после того, как партия в целом отвергнет предлагаемые ими решения" (33).

Вот эту-то робкую попытку хоть как-то юридически регламентировать (а, следовательно, защитить) право на свободу слова Зиновьев и не посчитал приемлемой. Его вердикт звучал категорично и неумолимо: "Мы не нуждаемся в юридических формулировках". Конечно, в тот момент он ощущал себя в зените славы и величия и пребывал в уверенности, что так будет всегда. Он считал, что партийное меньшинство надо подчинять своей воле, а не беспокоиться о его правах. Тем самым Зиновьев фактически очень помог в становлении того режима, при котором право на организованную защиту собственного мнения не будет предоставлено никому.

В этой связи не удивительно, что в том же 1924 г. Пятаков писал Каменеву, что при Ленине "никогда не боялся высказывать в Партии свое мнение по различным вопросам. Часто Ильич меня высмеивал, ругал и т. п., но (за исключением случая с Коммунистом) я не помню случая, чтобы он относился как к "врагу отечества". Прошлая "дискуссия" прошла иначе: расхождение с ЦК по ряду вопросов значительно менее острых, чем, например, "Брест", строительство Красной Армии, профсоюзы перед Х съездом и т. п. привело к тому, что я, чувствуя себя по прежнему большевиком, одновременно остро чувствую с Вашей стороны подозрительное отношение, почти как к врагу. Почему? Если оценить дискуссию, то по целому ряду вопросов я оказался прав: Но теперь я буквально боюсь высказать свое мнение: Вы относитесь ко мне как к заведомому еретику" (34).

"Завещание" Ленина

Письмо вряд ли нуждается в комментариях. Другое дело, ленинское Письмо к съезду. Оно обсуждалось не на пленарном заседании, а по делегациям. Таким образом, Сталин, Каменев и Зиновьев повторили уже оправдавший себя на предыдущем партсъезде прием нейтрализации ленинских предложений методом их обсуждения по делегациям. По делегациям ходили Каменев и Зиновьев. Впоследствии Каганович вспоминал: "Но когда письмо Ленина оглашалось и обсуждалось на делегациях, товарищи, при всей своей любви, уважении и верности Ленину, прежде всего ставили вопрос: а можно ли найти такого человека, который обладал бы, как пишет сам Ленин, всеми качествами Сталина и отличался лишь одним перевесом - более терпим, лоялен, вежлив и т. д. Если бы Ленин был уверен, что это легко сделать, то: он со свойственной ему прямотой просто предложил бы снять Сталина и выдвинуть такого-то, а он написал осторожно или, может быть, условно: Можно думать, что Ленин и здесь, ставя так вопрос, рассчитывал на исправление Сталиным своих недостатков" (35).

Однако Ленин писал отнюдь не "условно". И это так и было понято. Причем, и сторонниками зиновьевско-сталинского большинства. К примеру, в РЦХИДНИ сохранились заметки сторонника Зиновьева Сафарова под названием О завещании Ленина. В них автор признавал то, что, во-первых, Ленин не мыслил себе возможность коллективного руководства при генсеке Сталине, и, во-вторых, указывал на то, что в Письме к съезду основатель партии предлагал обсудить не вопрос о перемещении Сталина с поста генсека, а способ этого перемещения. В том же ключе смысл ленинского предложения толкуют В.П. Наумов, И.Е. Горелов и А.Г. Осипов (37).

В то же время у Ленина, на наш взгляд, действительно не было подходящей кандидатуры на пост генсека. И потому своя логика в суждении Кагановича имелась. А.И. Зевелев, предположив, что "возможно, Ленин не называл кандидатуры в силу своей глубокой интеллигентности", не желая навязывать "своего единоличного мнения", в то же время не отрицает возможность дополнительных рассуждений (38). Эти рассуждения, на наш взгляд, никак не могут миновать проблемы, так и не решенной Лениным. Здесь стоит вспомнить, что все партийцы, возглавлявшие Секретариат ЦК после Свердлова, в конечном счете, Ленина не устроили. Довольно быстро разочаровался он и в Сталине.

Но с отставкой последнего дело обернулось куда сложнее, нежели с его предшественниками. Во-первых, вряд ли все члены "старой гвардии" пришли в восторг от того, что основатель партии устроил на посту руководителя Секретариата кадровую "чехарду". Во-вторых, и этот факт нельзя недооценивать, Сталин за несколько месяцев работы сумел заметно повысить ее уровень. Этих "плюсов" генсека не отрицал и Ленин. Вспомним выражение, употребленное Назаретяном уже в августе 1922 г. "Ходить под Сталиным", - так заговорили коммунисты. Можно взглянуть и на отчетные материалы Секретариата ЦК за год работы между ХI и ХII съездами РКП(б) (39). В них - лавина данных. В-третьих, у Сталина имелись влиятельные союзники в Политбюро - Каменев и Зиновьев, которые были заинтересованы в сохранении поста за Сталиным. В-четвертых, сам Ленин в 1922 г. по состоянию здоровья был далеко не в лучшей форме, что постоянно сказывалось. А это развязывало руки Сталину и его сторонникам.

И, наконец, самое главное. Без Ленина речь в первую очередь шла уже не о руководителе Секретариата, а о поиске нового вождя. Хорошие шансы им стать как раз и получал руководитель Секретариата ЦК. Вождями же в Письме к съезду, как хорошо известно, были названы только два человека. Да, там есть и другие фамилии. Так, Ленин называет Бухарина "любимцем партии" и высоко отзывается о его теоретических способностях. Все это так. Но речь-то идет не об этом, а о наличие у претендента на "ленинское наследство" качеств вождя.

Выбирать пришлось "из двух зол". И если бы Ленин проявил последовательность, то ему ничего другого бы и не осталось как признать Троцкого своим наследником. И первый шаг в этом направлении им был сделан. П. Бруэ однозначно прав, указывая на то, что 4 января 1923 г. в своем дополнении к ранее продиктованному Ленин "полностью меняет первоначальный текст" (40). От себя же добавим, что Ленин замолчал на полуслове. После требования снять Сталина громом прогремела тишина. Но в данном случае тишина не являлась решением важнейшей и острейшей проблемы. Все произошедшее позднее это и подтвердило.

После съезда

В итоге "триумвиры" добились своего. А затем Сталин на Пленуме ЦК, состоявшемся сразу после партсъезда, попросил освободить его с поста генсека. И получил решительный отказ (41). Впрочем, вполне запрограммированный.

Что же касается состава ЦК, как и на предыдущем съезде, он в очередной раз был увеличен на 13 человек. Теперь членов ЦК стало 53. В члены ЦК не были переизбраны умерший Ленин, а также Радек и Коротков. А вот список вновь избранных членов ЦК: Антипов, Бубнов, Догадов, Кржижановский, Каганович, Красин, Коротков, Куклин, Косиор С., Лепсе, Лобов, Медведев В.А., Николаева, Рухимович, Румянцев, Шварц (42). Другими словами, позиции правящего большинства Политбюро продолжали укрепляться. Причем, укрепляться в борьбе с Троцким.

Значение, которое придавала "тройка" съездовской полемике против Троцкого, ясно раскрывается в записке, которую 11 июня отправил Зиновьеву его секретарь Пикель. Последний писал: "Лично из бесед со многими товарищами знаю, что они весьма затруднены проведением агиткомпании по этому съезду... Ведь количественно дискуссия занимала на съезде скромное место и для многих не ясно, что качественно она была центральным вопросом" (43).

Понятно, что Пикель хорошо знал тему, по которой столь откровенно высказывался. Думается, что его записка лаконично расставляла все по своим местам: борьба с Троцким являлась центральной задачей "триумвиров" на партсъезде. Троцкого по-прежнему опасались. Вот о чем будет на ХV съезде ВКП(б) вспоминать член ленинградской делегации Головешко: "На ХIII съезде партии т. Евдокимов не только в выступлениях, но и в отдельных беседах с делегатами съезда (а мы знаем, что т. Евдокимов очень часто говорил то, что думал т. Зиновьев) ставил главным образом вопрос в отношении Троцкого персонально, заявляя, что если мы оставим Троцкого в том же положении, или, вернее, в правах члена Политбюро и председателя Реввоенсовета, то он нам отвинтит башку" (44).

Только был ли столь агрессивно и решительно настроен в то время сам наркомвоенмор? Ведь он и впоследствии придерживался заявленной на съезде позиции. Это особенно ярко проявилось в период работы V Конгресса Коминтерна. Делегатов Конгресса очень интересовала прошедшая в РКП(б) дискуссия. Был поднят так называемый "русский вопрос". В результате Коларов оказался вынужденным обратиться к Троцкому с просьбой прислать ответ, не желает ли он принять участие в прениях "по русскому вопросу" "не позже понедельника к 10 часам утра, до начала прений" (45).

В своем ответе Троцкий писал, что по вопросам, составлявшим предмет дискуссии в большевистской партии, вынесены определенные решения ХIII съездом. Этим самым дискуссия закончена, а к V конгрессу на решения ХIII съезда никто из членов РКП(б) не апеллирует. Решения же эти обязательны для всех членов партии. В этих условиях возобновлять дискуссию на конгрессе по вопросам, уже разрешенным ХIII съездом партии, значило бы только создавать излишние затруднения для согласованной работы в РКП(б) (46).

Однако Конгресс принял резолюцию, целью которой умиротворение явно не являлось. В ней, в частности, говорилось: "Представители оппозиции внутри РКП, несмотря на приглашение Коминтерна изложить перед конгрессом свою точку зрения и обосновать ее с согласия на то делегации РКП, отказались под формальным предлогом от выступления. С другой стороны, конгресс не получил доказательств и того, что оппозиция уже признала свои ошибки и стала целиком на точку зрения ХIII съезда РКП. Такое положение вещей создает опасность возрождения дискуссии в РКП" (47).

Более того, Конгресс принял решение опубликовать решения последних съезда и конференции РКП(б) (48).

Другими словами получалось, что как бы Троцкий себя не вел, а в итоге неизменно его поведение изображалось как направленное против РКП. Важно и то, что в резолюции говорилось об оппозиции чуть ли не как о все еще активно действующей. Словно и не было заявлений оппозиционеров о необходимости консолидации партии после смерти Ленина.

Нападки на Троцкого не прекращались. К примеру, Зиновьев критиковал Троцкого уже в июне 1924 г. (49). Однако следующий конфликт в большевистских верхах разыгрался без участия наркомвоенмора.

Сталин претендует на лидерство

Казалось после окончания ХIII съезда РКП(б) наконец-то наступит тот долгожданный момент, когда страсти в партийных "верхах" на какое-то время поутихнут. Однако в ЦК имелся человек, которому такой ход событий не казался приемлемым. Этим человеком был Сталин.

Серьезных причин быть недовольным итогом партсъезда у него вроде бы не оставалось: стратегически важный пост генсека был сохранен. Однако именно Сталин почти демонстративно спровоцировал очередной всплеск внутрипартийной борьбы в "верхах" РКП(б). А произошло это уже 17 июня 1924 г.

Именно в этот день Сталин выступил с докладом "Об итогах ХIII съезда РКП(б)" на курсах секретарей укомов при ЦК РКП(б). Естественно, генсек не упустил возможность дать свой комментарий итогам прошедшей в конце 1923 г. дискуссии. Он сказал: "Дело не в том, какие цели ставит себе тот или иной товарищ, или та или иная оппозиционная группа. Дело в тех объективных результатах, которые неизбежно вытекают из действий данной группы. Ведь, что значит объявить войну партийному аппарату? Это значит разрушить партию. Что значит восстановить молодежь против кадров? Это значит разлагать партию. Что значит бороться за свободу группировок? Это значит пытаться разбить партию, ее единство. Что значит развенчивать кадры партии болтовней о перерождении? Это значит пытаться перевернуть партию, переломить ей хребет. Да, товарищи, речь шла о жизни и смерти партии. Этим, собственно, и объясняется та страстность, с которой велась у нас дискуссия. Этим же нужно объяснить тот небывалый факт в истории нашей партии, что съезд единогласно осудил платформу оппозиции" (50).

Так генсек кратко разъяснял суть происходивших событий молодому поколению партийных функционеров, прекрасно осознавая, что через них его идеи пойдут дальше.

Процесс демократизации партийного руководства генсек разъяснил не менее бойко: "Ленинский призыв говорит о глубоком демократизме нашей партии, о пролетарском составе ее основных ячеек, о несомненном доверии миллионов беспартийных масс к нашей партии. Но этим не исчерпывается демократизм нашей партии. Это только одна сторона демократизма. Другая сторона состоит в том, что само партийное руководство шаг за шагом демократизируется. На съезде уже говорилось, что центр тяжести партийного руководства все более перемещается от узких верхушек и бюро к широким организациям, к пленумам местных и центральных организаций, причем сами эти пленумы расширяются и улучшаются в своем составе: Во время VII съезда (1918 г.) наш ЦК состоял из 15 членов, из коих рабочих - один(7 процентов), а интеллигентов 14 (93 процента). Это было на VII съезде. А теперь, после ХIII съезда, ЦК состоит уже из 54 членов, из коих 29 рабочих (53 процента) и 25 интеллигентов (47 процентов). Это несомненный признак демократизации основного партийного руководства" (51).

По Сталину получалось, что для определения степени демократизма имели значение не механизм принятия решений в партии и не соблюдение условий выборности ее руководящих органов, а процент руководителей, имевших пролетарское происхождение.

Самое же важное с точки зрения последующей внутрипартийной борьбы в РКП(б) прозвучало в конце доклада. Сталин заявил: "Недавно я читал в газете доклад одного из товарищей о ХIII съезде (кажется, Каменева), где черным по белому написано, что очередным лозунгом нашей партии является будто бы превращение "России нэпмановской" в Россию социалистическую. Причем, - что еще хуже, - этот странный лозунг приписывается не кому иному, как самому Ленину. Ни больше, ни меньше! Между тем известно, что ничего такого не говорил и не мог сказать Ленин, ибо России "нэпмановской", как известно, нет в природе. Правда, Ленин говорил о России " нэповской"... Понимает ли эту принципиальную разницу Каменев? Конечно, понимает. Почему же он выпалил тогда этот странный лозунг? По обычной беззаботности насчет вопросов теории, насчет точных теоретических определений...

Еще один пример. Нередко говорят, что у нас "диктатура партии". Я, говорит, за диктатуру партии. Мне помнится, что в одной из резолюций нашего съезда, кажется, даже в резолюции ХII съезда, было пущено такое выражение, конечно, по недосмотру. Видимо, кое-кто из товарищей полагает, что у нас диктатура партии, а не рабочего класса. Но это же чепуха, товарищи" (52).

"Чепуха" была направлена против Зиновьева. Но ход Сталина был весьма и весьма рискованным. Ведь он задевал ни одного лидера Коминтерна. Достаточно вспомнить бухаринское заявление на январском 1924 г. Пленуме ЦК и ЦКК РКП(б). Тогда, критикуя оппозицию, Бухарин говорил следующее: "Они не видят того, что нам для того, чтобы поддержать пролетарскую диктатуру, необходимо поддержать диктатуру партии, которая не мыслима без диктатуры старой гвардии, которая, в свою очередь, немыслима без руководящей роли ЦК, как властного учреждения" (53).

Небезынтересно и то, что резолюция ХII партсъезда, согласно более позднему свидетельству Зиновьева, была написана при ближайшем участии Сталина. Генсек в проект резолюции "внес ряд своих замечаний, но то место, против которого он полемизировал, никаких возражений с его стороны не вызвало" (54).

Встает, по меньшей мере, два вопроса. Зачем Сталин сделал этот выпад? И почему был сделан именно в этот момент? Добавим, что советские историки внутрипартийной борьбы в большевистской партии не были склонны обременять себя подобного рода вопросами. И напрасно, так как в этом сюжете характерные черты сталинского стиля ведения внутрипартийной борьбы проявились весьма выпукло.

Остановимся на этом подробнее. Прежде всего стоит оценить то положение, в котором оказался будущий "вождь народов" после окончания партсъезда. Да, главная задача была решена: пост генсека за Сталиным был сохранен. Но, с другой стороны, хоть и по делегациям, но текст ленинского Письма к съезду был оглашен. Таким образом, ленинская оценка личных качеств Сталина и предложение основателя партии переместить его с поста генсека одновременно узнало большое число членов РКП(б).

То, что факт оглашения ленинского документа имел мощный резонанс не только среди делегатов съезда, но и в более широкой аудитории, подтверждает записка, которую 4 июня направил Зиновьеву его секретарь Пикель. В ней говорилось: "Вчера только один беспартийный спрашивал меня верно ли то, что на съезде оглашалось письмо Ильича с характеристикой членов ЦК, причем отдельные фразы его пересказа вполне соответствуют тексту! В вузовских ячейках говорят об этом вдоль и поперек, конечно, с чудовищными извращениями и нелепицей".

В конце записки, сообщив о том, что имеются выпады и сомнения и по адресу Зиновьева и Каменева, Пикель восклицал, что в партии еще много "мерзости и дряни". Наложенная Зиновьевым "резолюция" гласила: "Увы! Это так. Но - бывало хуже!" (55).

О том, что подразумевал Зиновьев под последними словами, остается только гадать. Но в данном случае это не столь и существенно, так как атмосфера передана ярко.

Относительно же Сталина стоит добавить и то, что мимо общественного мнения партии не мог пройти незамеченным тот факт, что сохранению своего поста он во многом был обязан усилиям Каменева и Зиновьева. Ведь именно эти два лидера партии ходили по делегациям и убеждали делегатов. И хотя среди последних уже хватало сталинских выдвиженцев, но данное обстоятельство вклад Каменева и Зиновьева в успех операции по нейтрализации ленинского письма принизить не могло. Тем более, что факт подбора делегатов на съезд по мотиву личной преданности генсеком естественно не афишировался.

Троцкий, вспоминая в книге Сталин этот отрезок внутрипартийной борьбы, писал: "Сталин ступал неуверенно, озираясь по сторонам, всегда готовый к отступлению. Но его в качестве противовеса мне поддерживали и подталкивали Зиновьев и Каменев, отчасти Рыков, Бухарин, Томский. Никто из них не думал тогда, что Сталин перерастет их головы. В период "тройки" Зиновьев относился к Сталину осторожно-покровительственно. Каменев - слегка иронически" (56).

Но Сталину явно не хотелось выступать в образе чьего бы то ни было ставленника. И это главное. Имелась и еще одна причина, о которой также молчат многие историки. Дело в том, что на 17 июня было запланировано открытие V Конгресса Коминтерна. И вряд ли возможны сомнения, что генсек и на этом форуме рассчитывал укрепить собственные позиции. А столь масштабные претензии опять-таки требовали от него скорейшего выхода из тени "единомышленников" по "триумвирату".

Повод для выпада был найден в опубликованном в Правде от 11 июня одном из докладов Каменева. Там генсек и обнаружил те слова, которые счел достаточными для начала атаки на человека, которому столь многим был обязан. Данному решению способствовало и то, что накануне открытия Конгресса Коминтерна Зиновьев как глава этой международной организации был сильно занят. А Каменев вообще находился на лечении.

Свой доклад генсек сделал в день открытия Конгресса!

Каменев, как только узнал о произошедшем, стал слать телеграммы. В телеграмме Сталину (копия - Зиновьеву) он прямо говорил: "Поражен публичным выступлением Сосо с намеками на пренебрежение теорией в нашей узкой среде". Каменев недоумевал по поводу того "зачем понадобилась эта явная придирка к одному слову в непрочитанной стенограмме". Наконец, Лев Борисович внес предложение по выходу из сложившейся ситуации: "Если это не заранее обдуманный тактический ход и если полемика признается нежелательной я предлагаю от имени Сосо напечатать следующее. Слово нэпмановский вместо нэповский в цитате из Ленина является результатом ошибки стенографа и никаким доказательством пренебрежения к теории служить не может" (57).

Затем Каменев послал телеграмму лично Зиновьеву, в которой отметив, что придает "серьезнейшее значение публичному выступлению Сосо", добавляет: "Прошу тебя наблюсти за ликвидацией инцидента. Если нужно через семерку" (58).

Последняя фраза крайне важна, ибо в ней "семерка" упомянута в качестве реально действующего органа! Органа, способного решить возникшую проблему. По сути, последней инстанции. Это же соображение подтверждается и заявлением Зиновьева, сделанным им впоследствии на июльском 1926 г. Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б): "Мы образовали фракцию вполне организованную с начала 1924 г., сначала мало оформленную, а потом вполне оформленную. 17-19 августа 1924 г. состоялось совещание членов ЦК и ЦКК, которое окончательно оформило эту фракционную семерку" (59).

Еще одно сообщение Каменев направил в Правду. По сути вопроса он заявлял: "Двойная ссылка и на Ильича, и на доклад ЦК, повторявший слова Ильича, показывает, что я имел в виду именно повторение слов Ильича" (60). Затем Лев Борисович добавляет: "Напрасно только из ошибки корректора или стенографа т. Сталин попытался сделать доказательство пренебрежения к теории в нашей партии. Это уж излишнее усердие объяснимое видимо тем похвальным увлечением, с которым т. Сталин за последнее время занялся вопросами теории" (61).

Обращает на себя внимание то, что в данном документе (в отличии от телеграммы самому Сталину) Каменев прямо говорит об умышленности выпада генсека. То есть, продуманность сталинской акции под сомнение не ставится. Более того, Каменев верно констатирует факт тесной взаимосвязи между данной атакой и недавно обнаружившимися претензиями Сталина в области теории. Другими словами, заявляя о своих теоретических претензиях, Сталин одновременно расчищал себе дорогу в борьбе за лидерство в РКП(б). Поэтому он попытался дискредитировать Каменева.

Сам Сталин, согласно более позднему свидетельству Зиновьева, свое выступление объяснил тем, что рамки "тройки" ему показались тесными. По этому поводу на ХIV съезде партии Зиновьев вполне резонно заметит: "Мы на это отвечали: "Само собой понятно, не может быть и речи о том, чтобы тройка руководила, нужен более широкий коллектив". Никто из нас никогда не стоял за то, чтобы только тройка руководила, но все решительно протестовали против того, что такие вещи делаются через печать" (62).

От чьего имени говорил Зиновьев? Ответ на этот вопрос содержался в том же выступлении (а это было заключительное слово по содокладу) Зиновьева на ХIV съезде партии: "Нападение на меня было по вопросу о диктатуре партии... Сталин сделал самое решительное выступление против "ядра" через газеты, оно и разложило ядро: У нас тогда собралось несколько руководящих товарищей, человек 15-17 большевиков-ленинцев, которые обсуждали создавшееся положение. Они признали неправильность выступления тов. Сталина и принципиальную его ошибку по вопросу о диктатуре партии.

Потом была напечатана без подписи моя статья в Правде, в которой было выражено наше общее мнение. Затем было выработано в первый раз нечто вроде писанной конституции насчет того, как нам жить дальше. У нас председательствовал тогда тов. Рудзутак, мы ему дали эту конституцию спрятать, а потом порвать" (63).

Сказанное Зиновьевым на партсъезде о "конституции" представляет для нас несомненный интерес.

Тем более, что в советской историографии весь сюжет подавался в следующем виде: "И.В. Сталин в докладе "Об итогах ХIII съезда РКП(б)" указал на искажение Каменевым ленинского лозунга о превращении России нэповской в Россию социалистическую и разоблачил попытку Зиновьева отождествить диктатуру партии [с диктатурой пролетариата]. В ответ Зиновьев 23 августа поместил в Правде статью "К вопросу о диктатуре пролетариата и диктатуре партии", ревизовавшую основы ленинского учения... Учитывая, что такая полемика могла привести к углублению существовавших разногласий, перерасти в общепартийную дискуссию и нанести серьезный ущерб единству партийных рядов, члены ЦК в конце 1924 г. договорились о представлении своих докладов, речей, рукописей на предварительное одобрение в Политбюро. Такой порядок повышал ответственность членов ЦК за свои выступления, создавал условия для дружной совместной работы, обеспечивал устойчивость в проведении партийной политики. Вместе с тем члены ЦК сохранили право публиковать свои произведения и в таком виде, в каком они считали необходимым. В этом случае за ЦК в целом и его отдельными членами оставалось право критики содержавшихся там неправильных положений" (66).

Приведенная цитата - характерный образчик всей историографии внутрипартийной борьбы, созданной в так называемый "застойный" период. Чтение ее напоминает путешествие по болоту или по минному полю. Потому как не знаешь, где провалишься или же подорвешься. Случиться же это может в любой момент.

Однако обратимся к цитате. Во-первых, мы уже видели выше, что Каменев вполне обоснованно отвел обвинения в свой адрес. По поводу чего, кстати говоря, Сталин так никогда ничего вразумительного и не заявил. Но об этом С.Л. Дмитренко не говорит.

Во-вторых, советский историк подает зиновьевскую статью "К вопросу о диктатуре пролетариата и диктатуре партии" как полемическую и ревизионистскую. Однако, как говорил Зиновьев, она появилась на свет уже после обсуждения всего инцидента в узкой среде руководителей партии. Именно взгляды самого Сталина тогда были признаны ошибочными. Это и не удивительно, если вспомнить, к примеру, приведенные выше слова того же Бухарина, сказанные им в январе 1924 г. Статья же выражала общее согласованное мнение и была призвана поставить точку во всем произошедшем. То есть ни раскольнической, ни ревизионистской ее назвать попросту нельзя.

В-третьих, С.Л. Дмитренко пишет, что "члены ЦК в конце 1924 г. договорились о представлении своих докладов, речей, рукописей на предварительное одобрение в Политбюро". При этом он не называет даты. Может ее нет? Кроме того, где была осуществлена эта историческая договоренность? Историк не обременяет себя столь важными вопросами. По-видимому рассчитывая на то, что читатель сам домыслит и сделает необходимые выводы.

Зиновьев о "фракционном центре" в партии

Но мы не будем домысливать за С.Л. Дмитренко, а обратимся к разбору инцидента и сделанных в его результате выводов строго на основе документов. Прежде всего, к написанной Зиновьевым в период его пребывания в объединенной оппозиции Истории фракционного центра. В ней автор прямо называет дату совещания, а также перечисляет ее участников и круг решавшихся вопросов. Этот документ не оставляет камня на камне от построений С.Л. Дмитренко.

Зиновьев писал: "Во время августовского пленума ЦК под председательством т. Рудзутака состоялось "частное" совещание группы членов ЦК в составе т. Сталина, Рыкова, Томского, Бухарина, Калинина, Каменева, Зиновьева, Рудзутака, Ворошилова, Угланова, Микояна, Кагановича, Орджоникидзе, Петровского, Куйбышева, Харитонова, Комарова, Куклина, Лобова и нек. др." (65).

Именно тогда, а не "в конце 1924 г." обо всем и договорились. Передвижка же даты С.Л. Дмитренко понадобилась для того, чтобы доказать раскольнический характер зиновьевской статьи. Хотя в той же Истории фракционного центра прямо говорится, что статья была коллективной, а против нее генсек голосовал в гордом одиночестве (66)! Можно добавить и то, что на июльском 1926 г. Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б), где Зиновьев публично коснется данного вопроса, он скажет примерно то же самое и назовет точные даты. Согласно им совещание проходило 17-19 августа 1926 г. (67). А так как на Пленуме присутствовали многие из тех, кого Зиновьев назвал в числе участвовавших в августовском мероприятии, а приведенные им факты никто, кроме Кагановича, оспаривать не стал, то достоверность сказанного можно считать установленной. Тем более, что Зиновьева, находившего на Пленуме в рядах оппозиционного меньшинства, лишний раз лягнуть не отказались бы многие. Причем, быстро замолчал и Каганович, попытавшийся было поставить под сомнение подлинность принесенных Зиновьевым документов. Обратимся к стенограмме Пленума:

"КАГАНОВИЧ. Это вы сами написали.

ЗИНОВЬЕВ. Зачем сам написал - здесь есть подпись членов Секретариата ЦК. Тов. Каганович, вы будьте поосторожнее насчет того вздора, который вы говорите" (68).

В литературе, вышедшей в свет в последние годы "перестройки", численность принявших участие в августовском совещании определялась в 25 человек (69). Как мы видели выше, сам Зиновьев на ХIV съезде мимоходом привел другие цифры - 15-17 человек.

Однако важнее определиться с политической сущностью произошедшего, а не с точной численностью участников. Тем более, что она не оставалась неизменной, а многих главных действующих лиц Зиновьев назвал поименно.

На июльском 1926 г. Пленуме ЦК и ЦКК Зиновьев сказал следующее: "Перед Пленумом ЦК собирался фракционный пленум, состоявший из перечисленного круга товарищей, который потом расширялся за счет некоторых других товарищей, далеко не всех. Не участвовали на фракционном пленуме не только т. Троцкий и его ближайшие единомышленники, но и целый ряд других членов и кандидатов ЦК и ЦКК. Эта фракционная семерка собиралась по вторникам, имела свою конституцию, согласно которой, по требованию одного члена, любой вопрос с порядка дня Политбюро снимался. Эта фракционная семерка составляла порядок дня Политбюро и предварительно его обсуждала" (70).

Опять упомянута "конституция". Зиновьев перечислил и членов семерки. С августа 1924 г. она состояла из членов Политбюро Сталина, Зиновьева, Каменева, Рыкова, Бухарина и Томского. То есть, всех, кроме Троцкого, отсутствие которого "компенсировал" возглавлявший ЦКК В.В. Куйбышев (71). По словам Зиновьева, на заседаниях семерки постоянно присутствовали Янсон и Ярославский (72). Исходя из состава участников не сложно понять, что направлена она была прежде всего против Троцкого и его сторонников, что и признал Зиновьев: "Троцкий уже в августе 1924 г. был фактически отстранен от партийного руководства. И его пребывание в ПБ мыслилось большинством, не как пребывание для работы и руководства партией, а исключительно для того, чтобы продемонстрировать перед массами желание большинства привлечь т. Троцкого к работе, хотя фактически такого желания не было" (73).

Откровеннее не скажешь. В Истории фракционного центра Зиновьев вновь упомянул ту "конституцию" "семерки", о которой говорил на ХIV съезде партии: "По этой конституции семерка была подотчетна только пленуму фракции, который собирался одновременно с пленумом ЦК. Все возникающие разногласия между членами семерки ни в коем случае не должны были переноситься на обсуждение партии, а должны были разрешаться или пленумом фракции, или же самой семеркой" (74).

Заметим, "ни в коем случае". Общий же вывод по всему инциденту был таковым: "На августовском фракционном пленуме т. Сталин потерпел поражение и с этого момента начинается его двухлетняя работа по созданию своей группы цекистов и отстранению от руководства т. К. и З." (75).

Думается, что в своей периодизации Зиновьев явно поскромничал: "работа" началась значительно раньше. Если Каменев и Зиновьев обращали на нее мало внимания, то это, как говорится, их проблемы.

Завершая сюжет, все-таки стоит сказать, что Сталин не был бы Сталиным, если бы и из этой ситуации не вытянул для себя лично политического плюса. Конкретный же сталинский маневр заключался в том, что он подал в отставку с занимаемой должности. Фракционный Пленум в целях умиротворения отставки не принял. В том числе и голосами Зиновьева и Каменева (76). Но факт подачи в отставку в дальнейшем даст Сталину повод заниматься спекуляциями на тему, что за должность он якобы не держится.

Наконец, отметим и то, что прежнего товарищеского доверия к генсеку у Зиновьева и Каменева уже не было. Инцидент оставил существенную вмятину в отношениях. Каменев и Зиновьев начали подумывать и о подстраховке на крайний случай. Это проявилось и на том же августовском фракционном Пленуме при решении вопроса о руководстве Московской парторганизации, на которое был выдвинут Угланов. Последний на ХIV съезде будет вспоминать, что "когда т. т. Зиновьев и Каменев рядили меня в Москву на работу, они при этом вели со мной такие разговоры, из которых я понимал, что они прививают мне по пути свои разногласия со Сталиным. Я отказывался от такого приглашения, но после решения большинства ЦК пошел на работу с такой мыслью, чтобы не давать возможности делить партию на сферы влияния отдельных вождей" (77).

С какими мыслями шел Угланов на работу в Москву, сказать сложно. Во всяком случае, отношения его с Зиновьевым были сильно испорчены конфликтом 1921 г. Хотя сама по себе упомянутая им проблема раздела сфер влияния между вождями, как признавалось выше, весьма интересна.

Троцкий в 1924 г. и во время "литературной дискуссии"

Однако имеет смысл задаться вопросом о том, насколько Троцкий был в курсе "веселья", происходившего в кругу его "друзей". Данный вопрос и по сей день не разрешен отечественной историографией. Понятно, что постоянно наталкиваясь на то, что при обсуждении выносимых на Политбюро вопросов члены Политбюро отстаивают единую позицию, Троцкий не мог не понять, что это не случайность. Небезынтересным в этой связи представляется то, что советские историки, напрочь обходя данный вопрос, в то же время приводят тот факт, что Троцкий мог позволить себе читать на заседании Политбюро романы иностранных авторов. Причем, никаких вразумительных объяснений такого неординарного поведения наркомвоенмора в советской историографической литературе нет. Но почему? Ведь при Ленине Троцкий так себя не вел.

И все же советские "троцкодавы" данным фактом сказали больше, чем хотели. Думается, поведение Троцкого объясняется довольно просто: он превращал комедию в фарс. Понимая, что заседания Политбюро в его присутствии не более чем простая формальность, он своим жестом именно это и демонстрировал.

Конечно, авторитет Троцкого среди массы партийного партаппарата в результате внутрипартийной "дискуссии" 1923 г. оказался подорванным. Но до полной победы Сталину было ещё очень далеко. Добавим, что в ходе самой дискуссии все лидеры правящего большинства много раз были вынуждены повторять, что они не представляют партийного руководства без Троцкого. Не изменились их заявления и впоследствии. К примеру, 22 февраля 1924 г., выступая с докладом в Калуге, Калинин вновь признал большой авторитет наркомвоенмора. При этом он даже заявил: "Оппозиция сама по себе не имела бы особенного значения без авторитетного возглавления её Троцким" (78).

Таким образом, в начале 1924 г. ещё не всё было потеряно и многое зависело от самого Троцкого. А он продолжал ошибаться. Здесь стоит согласиться со С. Коэном в том, что в 1924 г. Троцкий спокойно взирал на то, как усиливаются позиции Сталина и как громят его сторонников (79). Против сторонников Троцкого широко применялись партийные чистки. Именно то, о чем предупреждали Сапронов и Врачев в январе 1924 г. Конечно, нравиться Троцкому это никак не могло, но факт остаётся фактом - он не проявлял большой активности в том, чтобы облегчить участь своих сторонников. Он отстранился и надолго замолчал. Сталину же именно это в тот момент и требовалось.

В советской историографии подсчитано, что за период с 1923 по 1926 год Троцкий из 287 заседаний Политбюро присутствовал всего на 151 заседании (80). К этому можно добавить, что в 1924 г. и в 1925 г. он отсутствовал месяцами.

Осень 1924 г. началась для Троцкого с того, что в начале сентября 1924 г. покончил с собой его бывший секретарь Глазман. По этому поводу Политбюро 4 сентября постановило признать "ошибкой исключение из партии", "просить ЦКК произвести тщательную проверку этого дела" и "похоронить т. Глазмана, как члена РКП" (81). Но данное решение мало что меняло.

Трудно представить, что думал Троцкий, приступая к своей наделавшей много шума статье Уроки Октября, написанной им в качестве предисловия к его книге1917. Конечно, он не мог не желать отмщения за неудачи последнего года. Кроме того, нельзя исключить, что, будучи наслышанным о конфликте в стане политических противников, он решил нанести удар по одной из противоборствующих сторон - Каменеву и Зиновьеву. Но именно эта статья послужила поводом для очередной кампании против наркомвоенмора.

Отметим, что до этого Троцкий демонстративно не затрагивал вопросов, по которым у него оставались разногласия с "тройкой". Он отказался от приглашения президиума Конгресса Коминтерна принять участие в дискуссии по имевшимся в РКП(б) разногласиям. И это несмотря на то, что 24 апреля Политбюро предлагало Троцкому выступить с докладом по национальному вопросу на Конгрессе Коминтерна (82). Но Троцкий не согласился. В итоге 8 мая докладчиком назначили Сафарова (83).

Свой основной удар Троцкий в статье Уроки Октября направил против Зиновьева и Каменева, вспоминая об их поведении в октябре 1917 г. В ответ вновь сплотившаяся "тройка" обрушила свой удар на наркомвоенмора. Они ответили градом статей, резолюций и выступлений. Против Троцкого выступали Зиновьев, Каменев, Сталин, Бухарин, Квиринг, Крупская и многие другие. Троцкому было чем ответить. Об этом свидетельствует написанная им в ноябре, но так и не опубликованная статья "Наши разногласия".

Троцкий опять демонстративно молчал. В конце 1924 г. в беседе с десятью рабочими одного из московских заводов он объяснил свою позицию тем, что не отвечает потому, что не хочет новой дискуссии. И если бы знал, что книгу так раздуют и разведут такую кампанию, то "никогда ее и не выпустил". Более того, Троцкий предположил: "Если бы со мной они переговорили, то мы сговорились бы, может быть" (84).

Впоследствии Троцкий так опишет "литературную дискуссию": "Это было в своем роде величественное зрелище. Клевета получила видимость вулканического извержения. Широкая партийная масса была потрясена. Я лежал с температурой и молчал. Пресса и ораторы ничем другим не занимались, кроме разоблачения троцкизма" (85).

Тон "дискуссии" задала "тройка". 18 ноября с докладом "Ленинизм или троцкизм?" на собрании актива Московского комитета партии выступил Каменев. Затем принятая на собрании резолюция была опубликована в Правде от 19 ноября. Свой доклад Каменев повторил 19 ноября сначала на собрании фракции ВЦСПС, а через день - на совещании военных работников.

В присущей ему манере критиковал Троцкого Зиновьев. Например, он заявил, что в Уроках Октября почти столько же ошибочных утверждений, сколько утверждений вообще (86). Не забыл он сделать и традиционное обвинение: "На VII съезде тов. Троцкий, находившийся в нашей партии тогда всего только около полугода, в первый раз создал троцкистский кризис. С тех пор, увы, эти кризисы повторяются периодически" (87). Смысл заявления очевиден: Зиновьев проводил мысль о том, что до тех пор, пока Троцкий в партии, кризисы неизбежны. Лидер Коминтерна резюмировал: "Троцкизм в такой же мере годится быть составной частью ленинизма, как ложка дегтя "составной частью" бочки меда".

Вывод же они сделают уже вместе с Каменевым и Залуцким. 10 ноября на Пленуме Ленинградского губкома РКП(б) с докладом о предисловии к книге Троцкого 1917 год выступил Зиновьев. В одном из пунктов принято постановления значилось: "Просить ЦК принять более решительные меры по удалению из партии тех элементов, которые после ХIII-го Съезда партии высказались против его решения о мелкобуржуазном уклоне и продолжают открыто вести активную работу против решений съезда" (90).

19 ноября с речью на пленуме коммунистической фракции ВЦСПС выступил Сталин. Именно он особенно постарался сфальсифицировать историю Октябрьской революции. Кроме того, Сталин выделил три особенности, которые, по его мнению, ставят троцкизм в непримиримое противоречие с ленинизмом. Первой особенностью является перманентная революция, которая "есть революция без учета маломощного крестьянства как революционной силы". Второй особенностью троцкизма, по Сталину, является "недоверие к большевистской партийности, и ее враждебности к оппортунистическим элементам". Третья особенность сводится к недоверию к лидерам большевизма и его центральным учреждениям. Троцкизму присуще стремление к дискредитированию лидеров большевизма, включая Ленина. Здесь генсек напомнил обвинения Троцким Ленина, сделанные в 1913 г. Вывод Сталина гласил: "Урок один: длительное сотрудничество ленинцев с Троцким возможно лишь при полном отказе последнего от старого груза, при полном его присоединении к ленинизму" (89). Задача партии, по Сталину, "состоит в том, чтобы похоронить троцкизм, как идейное течение". В то же время генсек подчеркнул: "Что касается репрессий, то я решительно против них" (90).

В период "литературной дискуссии" Сталин уже более четко контролировал деятельность партаппарата. Теперь генсек мог обратить внимание своих коллег и на некоторые нюансы. Например, 29 ноября он писал Квирингу и другим членам ЦК КП(б) Украины по поводу выступлений Луначарского, Преображенского и Радека следующее: "ЦК РКП находит, что все эти уклоны целесообразно было бы разъяснить в печати и в марксистских кружках, но полагает, что развивать вокруг них массовую политическую кампанию в настоящее время нецелесообразно. Боевым вопросом является теперь не отдельные отклонения отдельных членов партии, а троцкизм" (91).

На местах так и понималось. Тот же Квиринг в 1924 г. в Харькове опубликовал брошюру Ленин, заговорщичество, Октябрь. В ней он писал: "В целом статья Уроки Октября является, мягко выражаясь, не очень скромной попыткой поставить себя во главе Октябрьского переворота, оттеснив на задворки партию в лице ее ЦК, Петербургского и Московского комитетов, а заодно с ними и Ленина..." (92).

Подобных выступлений как на собраниях, так и в печати в 1924 г. было много в разных местах. Кампания была хорошо подготовлена. Требовалось вдолбить в головы людей мысль, что Троцкий в партии чужой и что он замазан меньшевизмом. На партсобраниях, словно по команде, принимались резолюции, требовавшие применения к наркомвоенмору мер партийного взыскания. Например, партийная организация фабрики имени Халтурина "требовала" от ЦК "заставить Троцкого выполнить решение ХIII партсъезда и V конгресса Коминтерна. Если этого Троцкий еще не понял, пусть лучше уходит из нашей партии" (93).

Среди лидеров большевиков наиболее терпимо относился к Троцкому в тот момент Бухарин. Сначала он выступил против Троцкого, защищая Зиновьева и Каменева. О них он писал: "Они были "проверены" гораздо более основательно, чем одними днями Октября" (94). Однако затем, по-иному оценив настрой Каменева и Зиновьева, Бухарин заметно поумерил свой пыл. Уже в ноябре 1924 г. в одном из документов "семерки" Николай Иванович писал, что он "против дискуссии, против перенесения на голоса и за всемерную разъяснительную работу" (95). По свидетельству Угланова, дело дошло до того, что несогласный с применявшимися против Троцкого методами борьбы Бухарин вообще вышел из состава "семерки" (96). Когда и по какой причине он в нее вернулся - это иная тема. Важнее отметить, что данный сюжет напрочь отсутствует в отечественной историографии.

Свою особую позицию Бухарин обнародовал и публично, правда, не афишируя ее отличность. 28 ноября он выступал с докладом "О международном и внутреннем положении" на ХIV Тульской губернской партконференции. Бухарин указал на опасность, которую может внести в ряды партии попытка Троцкого извратить учение Ленина, особенно в тот момент, когда требуется сплоченность партии единым учением. В то же время он признал, что Троцкий "сам по себе крупнейшая величина, с международным именем и международным ростом", искренне считающий себя "самым честным толкователем ленинского учения" (97).

Тот факт, что Бухарин относился к Троцкому гораздо более терпимо, чем Сталин, Зиновьев и Каменев, не остался незамеченным даже в партийных "низах". Некий Волков в письме Фрунзе отметил, что он из бухаринского доклада в Туле вынес, что Бухарин "Троцкому сигнализирует. Это доказано тем, что о поступках Троцкого уж очень выражается мягко по сравнению с докладом Каменева, Сталина и вообще с газетными сведениями. По Бухарину выходит, что... он, Троцкий, не преступник по отношению [к] партии". И далее Волков написал важную вещь: "Надо сказать - это резко бросалось в глаза не только мне, но и очень многим. Уж если так мыслит Цека партии и Политбюро и сводит только на литературный идеологический спор, то это не стоило бы поднимать шумихи. Мы по простоте думали бы его ошпарить похлеще!" (98). Добавим, что данная записка не была оригинальной. К примеру, в апреле 1925 г. на собрании партактива Москвы Зиновьев получил записку следующего содержания: "Чем объяснить, что тов. Бухарин характеризовал троцкизм, как не имеющий ничего общего с меньшевизмом, между тем как резолюции ЦК и ЦКК определяют его как один из видов меньшевизма?" (99).

Наконец, успеху "триумвиров" способствовал и катастрофически низкий уровень подготовки многих коммунистов. Так, проведенная в 1924 г. проверка членов и кандидатов непроизводственных ячеек обнаружила в промышленных губерниях 30-40 % политически неграмотных, в земледельческих - 50-60 %, а в национальных окраинах - до 80 % (100). И это при том, что в целом ряде мест и уровень проверяющих оставлял желать много лучшего. К примеру, член череповецкой проверочной комиссии, получив правильный ответ о времени появления декабристов, принялся доказывать, что это произошло в декабре 1905 г. (101).

Та же проверка выявила и следующее характерное явление, использовать которое в своих целях (в том числе и при голосовании по вопросу о Троцком) власть имущим не представляло труда: "Нередко в ячейках доклады о работе съездов и партконференций не заслушиваются, а если и заслушивались, то иногда получались такие решения общих собраний ячейки: "постановления ХIII Съезда РКП утвердить", "принять к сведению"... Проверочные комиссии в своих заключениях отмечают слабое участие партийцев в обсуждении вопросов на общих собраниях. Выступает на общих собраниях лишь определенная группа товарищей "ораторов по любому вопросу", остальная же партийная масса ведет себя пассивно" (102).

К январю 1925 г. массированная проработка Троцкого достигла апогея. В местных парторганизациях выявились три основные точки зрения по вопросу о мере его наказания: исключить из партии; освободить от работы в РВСР и вывести из Политбюро; освободить от работы в Реввоенсовете и условно оставить в Политбюро. Справедливости ради надо отметить, что в низах еще происходили отдельные выступления в поддержку наркомвоенмора. Резолюцию с протестом против травли Троцкого после доклада Молотова приняла партячейка вагонной мастерской Октябрьской ж.д. Московского узла (103). А в Смоленске состоялась немногочисленная, но шумная демонстрация вузовцев-троцкистов с возгласами "Да здравствует председатель Совнаркома тов. Троцкий" (104). Но не эти отдельные выступления определяли картину.

Не дожидаясь Пленума, Троцкий направил в ЦК пространное заявление, в котором просил освободить его от обязанностей Председателя Реввоенсовета. Он писал, что готов в будущем выполнять любую работу по поручению ЦК на любом посту и вне всякого поста в условиях партийного контроля (105). Кроме того, 19 января он направил в Политбюро записку с предложениями о порядке представления собственных рукописей. Подтекст предложения заключался в том, что этим по сути дела лишь повторялось одно из положений "конституции" "семерки". Однако мириться с ним явно не собирались и уже 20 января на Политбюро было принято постановление считать "нецелесообразным ограничивать Вас в выборе тем Ваших работ" (106).

Сталин, фактически уже празднуя победу, совершил очередной маневр. Видя воинственный настрой Каменева и Зиновьева и будучи посвященным в их далеко идущие планы, он выступает за самое мягкое из трех предложений. Думается, здесь сыграло свою роль и то, что генсек хорошо чувствовал настроения в "верхах" (позицию того же Бухарина, "дуумвират" с которым был необходим ему в дальнейшем) и не желал раньше времени перегибать палку. И так как большинство ЦК пошло за ним, а не за Каменевым и Зиновьевым, то последние в итоге оказались вынужденными уступить и отказаться от своего требования вывести Троцкого из Политбюро (107). Другими словами, одним ударом Сталин ослаблял позиции не только Троцкого, но и Каменева и Зиновьева, выставляя последних главными застрельщиками борьбы с Троцким. Сделать же это было не сложно, так как Троцкий атаковал именно их. Добавим, что в дальнейшем из-за этого Зиновьев и Каменев будут обвинять сторонников Сталина в полутроцкизме.

Итогом "литературной дискуссии" было снятие Троцкого с постов народного комиссара по военным делам и Председателя Реввоенсовета Республики. Но Пленум оставил Троцкого в Политбюро. Отметим и то, что против его осуждения на Пленуме голосовали всего два человека - Пятаков и Раковский. Последний при этом вполне логично указал, что, оставляя в Политбюро лидера, обвиненного в социал-демократическом уклоне "мы выдаем себя,.. значит, это потому, что все мы глубоко убеждены в том, что Троцкий - большевик" (108). Однако окончательное решение было уже предрешено и Пленумом лишь оформлялось.

Другой итог после январского Пленума в беседе с Ю.М. Стекловым сформулировал Ярославский: "До сего времени мы находились под влиянием гипноза - до Троцкого нельзя дотрагиваться. С ним можно полемизировать, не стесняясь в выражениях, но никаких практических последствий из этой полемики быть не должно. Он может, что угодно писать, и нельзя им написанное не печатать. У него, так сказать, постоянное кресло в первых рядах Политбюро... Теперь для всех, и в том числе и для Троцкого, стало ясно, что с ним не шутят, шутить не будут, время, когда он сам, и мы за ним, считали его вроде некоторой святыни, до которой дотрагиваться нельзя, - безвозвратно прошло" (109).

К сказанному верным сталинцем Ярославским можно добавить, пожалуй, лишь написанное последовательным сторонником Троцкого А.А. Иоффе. Произойдет последнее событие в конце 1927 г. Готовясь в мир иной, в своем проникновенном предсмертном письме Троцкому Иоффе позволил себе лишь один упрек в адрес последнего. Сравнивая Троцкого с Лениным, Иоффе находил, что Троцкому не хватает "ленинской непримиримости, неуступчивости", ибо он часто отказывался "от собственной правоты" в угоду переоцениваемого компромисса (110). Подчеркнем, что это был единственный упрек, который позволил себе смертельно больной большевик. И потому-то на него стоит обратить самое пристальное внимание. Думается, что повод для него Троцкий дал не в конце 1927 г., а раньше. И не только своим поведением в "литературной дискуссии", но и во время "дела Истмена". Последнее же было использовано его политическими противниками для того, чтобы говорить о том, что Троцкий "на брюхе подполз к партии".

"Дело Истмена"

"Дело Истмена" началось с того, что на Западе была опубликована книга американского коммуниста и журналиста Макса Истмена После смерти Ленина. В своей работе лично знакомый с Троцким с конца 1922 г. и симпатизировавший ему журналист (112) изобразил его в качестве одного из немногих истинных лидеров революции. Объясняя причины ослабления позиций своего героя после окончания Гражданской войны, Истмен указывал на интриги политических противников. При этом он затрагивал и вопросы, державшимися в тайне обитателями Кремля. Положение Троцкого усугубилось еще и тем, что после опубликования книги Истмена к нему обратились с запросом руководители нескольких компартий. Их интересовала степень достоверности сообщенных Истменом фактов о травле Троцкого.

Первоначально Троцкий попытался отделаться несколькими общими опровержениями. Но этот сюжет замять не удалось, так как он небезосновательно показался перспективным Сталину (113).

Восстановим хронологию событий. 15 мая 1925 г. Троцкий впервые появляется на заседании Политбюро после своего многомесячного отсутствия. 21 мая он назначается председателем Главного Концессионного комитета, председателем Научно-практического управления промышленности и руководителем Электротехнического управления (114). Но между этими двумя датами произошло и еще одно событие: 19 мая Троцкий направил письмо Сталину, в котором давал объяснения по поводу своих контактов с Истменом. В нем он указывал, что не встречался с американским журналистом уже более полутора лет, а о намерении последнего писать книгу вообще не знал (115).

Однако от Сталина отделаться такого рода отговорками было попросту не реально. 17 июня 1925 г., в годовщину своего первого публичного выступления против Каменева и Зиновьева, генсек обращается с письмом к членам и кандидатам Политбюро. В нем он говорит, что книга Истмена написана с целью дискредитации ЦК РКП(б) и наносит ущерб мировому революционному движению. А так как Истмен "допускает целый ряд клевет и искажений" и подтверждает их ссылками на неопубликованные партийные документы и на свои разговоры с Троцким, то последний "не может пройти молчанием книгу Истмена". Ибо этого требует "некоторый минимум обязанностей члена партии и морального долга члена ЦК и члена Политбюро".

Конкретно же генсек хотел, чтобы Троцкий публично заявил о том, что в период дискуссий 1923 г. и 1924 г. ЦК не препятствовал печатанию статей и книг Троцкого, а утверждения Истмена о том, что руководители партии скрывали последние статьи Ленина и его же указания на то, что будто бы решение Политбюро об опубликовании статьи "Как нам реорганизовать Рабкрин" было принято под давлением Троцкого "являются смехотворной нелепицей". Бывший наркомвоенмор должен был подтвердить, что план Ленина в отношении РКИ был принят как партией, так и лично Куйбышевым. Кроме того, Троцкий должен был признать и то, что все(!) указания Ленина по руководству партией оказались в точности(!) выполненными, а в "Социалистическом вестнике" напечатано не "Завещание Ленина", а его злостное искажение (118).

В итоге Троцкий хоть и не сразу, но капитулировал. Под дружным давлением ведомых Сталиным членов Политбюро к 1 июля он переделал текст собственного заявления таким образом, что его окончательный вариант удовлетворил генсека (119). Покаяние Троцкого было опубликовано. Общий вывод автора формулировался так: "Ни один честный большевик не поверит картине, даваемой Истменом: Книжка его может сослужить службу только злейшим врагам коммунизма и революции, являясь, таким образом, по объективному своему смыслу контрреволюционным оружием" (120).

Добавим, что, объявив Истмена клеветником, Троцкий фактически отказывался от некоторых собственных обвинений и лишал себя же сильных аргументов. Не случайно, что когда в июле 1926 г. он решит вновь обратиться к ленинским документам, то предусмотрительный генсек с улыбкой напомнит ему о написанном годом раньше (121). И будет это делать и в дальнейшем (122).

Думается, что Иоффе в своем предсмертном письме, не называя фактов дабы не теребить ран, имел ввиду прежде всего "дело Истмена". Именно тогда Сталину удалось вынудить своего главного соперника пойти на слишком большие уступки.

То был наиболее яркий и бросающийся в глаза итог внутрипартийной борьбы в РКП(б) за первые полтора года с момента смерти Ленина. Но этот итог - не единственный. После столкновения с Каменевым и Зиновьевым летом 1924 г. Сталин не только сумел сохранить за собой пост генсека, в очередной раз любезно согласившись не настаивать на собственной отставке. "Конституция" "семерки", как покажут события 1925 г., препятствовала проявлению активности прежде всего Каменева и Зиновьева. И в этом плане тактически генсек вновь выиграл, ибо все остальные участники "семерки" (Бухарин, Рыков, Томский, Куйбышев) шли за ним. Это сказалось уже в первые месяцы 1925 г., когда разыгрался очередной конфликт между Зиновьевым и Сталиным, касавшийся борьбы за влияние в комсомоле. В результате и здесь отступать пришлось не Сталину. Указанные перемены, равно как и работа партаппарата по перемещению кадров, настолько укрепили сталинские позиции, что он теперь мог сосредоточиться на подготовке очередной "операции". Целями последней являлись "умиротворение" Ленинграда и кардинальное изменение состава Политбюро.

Успехи, достигнутые Сталиным в первой половине 20-х гг. в направлении концентрации в своих руках ключевых рычагов партийного аппарата и государственной власти сыграли решающую роль в том, что вскоре он превратился в единоличного диктатора Советской России. Именно по этой причине произошедшее в РКП(б) в 1922-1925 гг. можно характеризовать как один из решающих этапов борьбы за "ленинское наследство".

Примечания:

1. Зиновьев Г.Е. Тринадцатая Всероссийская Конференция РКП,Бахмут, 1924, с. 28.
2. Там же, с. 27.
3. Там же, с. 32.
4. РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.2. Д.116. Л.1.
5. Там же. Л.10.
6. Там же. Л.11.
7. Там же. Л.17.
8. Там же. Л.16.
9. Правда,1923, 2 декабря.
10. КПСС в резолюциях ... М., 1984. Т.3, с.157 - 158
11. Павлова И.В. Сталинизм: Становление механизма власти, Новосибирск, 1993, с.105.
12. Вилкова В.П. Большевистский режим после Ленина: противоборство в верхах // Политическая история. Россия - СССР - Российская Федерация. М., 1996. Т.2, с.214-215.
13. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.45, с. 20.
14. РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.69. Д.47. Л.46.
15. Там же. Л.14. Добавим, что М.М. Хатаевич в 1925 г. вынужден был признать, что и "в активности ленинцев во всей их массе наблюдается некоторая пестрота" ( Ленинский призыв. Годичные итоги. Под редакцией и с предисловием М.М. Хатаевича. Л., 1925, с.46).
16. Там же. Л.43.
17. Цит. по: Олех Г.Л. Партийная машина РКП(б) в начале 20-х гг.: Устройство и функционирование. Новосибирск, 1995, с.60.
18. О работе ячеек РКП(б). Стенограмма совещания секретарей ячеек при ЦК РКП(б) (9-12 сентября 1924 г.). М., 1924, с.21, 36-37, 40, 52.
19. Ленинский призыв. Годичные итоги. Под редакцией и с предисловием М.М. Хатаевича. Л., 1925, с.20
20. Там же, с.18-19.
21. Троцкий Л.Д. Указ. соч, с.213.
22. Ленинский призыв. Годичные итоги, с.65-66.
23. Зевелев А.И. Истоки сталинизма. М., 1990, с.19.
24. Каганович Л.М. Памятные записки. М.,1996, с.355.
25. Вилкова В.П. Политический режим после Ленина: противоборство в верхах // Политическая история. Россия - СССР - Российская Федерация. М., 1996. Т.2, с.220.
26. Олех Г.Л. Поворот, которого не было: Борьба за внутрипартийную демократию 19191924 гг.Новосибирск, 1992, с.178.
27. История Коммунистической Партии Советского Союза. М., 1970. Т.4. Кн.1, с.323.
28. Знамя. 1989. №1, с.176.
29. Троцкий Л.Д. Сталин. М., 1996. Т.2, с.189.
30. ХIII съезд РКП(б), май 1924 г. Стен. отчет. М., 1963, с.256.
31. Там же, с.159.
32. Там же, с.249.
33. Цит. по: Дискуссия 1923 года. Материалы и документы. М. - Л., 1927, с.138.
34. РЦХИДНИ. Ф.323. Оп.2. Д.29. Л.208 - 208 об.
35. Каганович Л.М. Памятные записки. М., 1996, с.360.
36. РЦХИДНИ. Ф.323. Оп.2. Д.83. Л.157, 160.
37. Наумов В.П. " Ленинское завещание"// Правда. 1988. 26 февраля; Горелов И.Е., Осипов А.Г. На крутом переломе. М., 1988, с.18. Автором же фальсификации, согласно которой Ленин якобы предлагал обсуждение вопроса о перемещении, а не его способ, являлся лично Сталин (См.: РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.2. Д.246. Вып. IV. Л.66).
38. Зевелев А.И. Истоки сталинизма. М., 1990, с.33.
39. РЦХИДНИ. Ф.50. Оп.1. Д.6.
40. Бруэ П. Главы из книги Троцкий // ЭКО. 1989. №10, с.107.
41. Зевелев А.И. Указ. соч., с.61.
42. Тринадцатый съезд РКП(б), С.681; Двенадцатый съезд РКП(б), С.661.
43. РЦХИДНИ. Ф.324. Оп.1. Д.576. Л.59.
44. Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стенографический отчет. М., 1961. Т.1, с.322.
45. Дискуссия 1923 года. Материалы и документы. М. - Л., 1927, с.207-208.
46. Там же, с.208.
47. Там же, с.261.
48. Там же.
49. См. подробнее: Бруэ П. Главы из книги Троцкий // ЭКО. 1989. №11, с.164.
50. Сталин И.В. Сочинения. М., 1947. Т.6, с.253.
51. Там же, с.256 - 257.
52. Там же, с.257 - 258.
53. РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.2. Д.109. Л.17.
54. Там же. Ф.324. Оп.1. Д.324. Л.7.
55. Там же. Д.576. Л.41.
56. Троцкий Л.Д. Сталин. М., 1996. Т.2, с.145.
57. РЦХИДНИ. Ф.323. Оп.2. Д.67. Л.6.
58. Там же. Л.7.
59. Там же. Ф.17. Оп.2. Д.246. Вып. IV. Л.28.
60. Там же. Ф.323. Оп.2. Д.67. Л.11.
61. Там же. Л.12.
62. Четырнадцатый съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 18- 31 декабря 1925 г. Стенографический отчет. М. - Л., 1926, с.455.
63. Там же, с.454-455.
64. Дмитренко С.Л. Борьба КПСС за единство своих рядов. Октябрь 1917- 1937. М., 1976, с.194-195.
65. РЦХИДНИ. Ф.324. Оп.1. Д.324. Л.3.
66. Там же. Л.7.
67. Там же. Ф.17. Оп.2 Д.246. Вып. IV. Л.28.
68. Там же. Л.29.
69. См. напр.: Зевелев А.И. Истоки сталинизма. М., 1990, с.62; Медведев Р.А. О Сталине и сталинизме // Знамя. 1989. №1, с.184.
70. РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.2. Д.246. Вып. IV. Л.28.
71. Там же.
72. Там же. Л.29.
73. Там же. Ф.324. Оп.1. Д.324. Л.13.
74. Там же. Л.3.
75. Там же. Л.9.
76. Зевелев А.И. Указ. соч., с.62.
77. Четырнадцатый съезд ВКП(б),с.193.
78. Калинин М.И. Избранные произведения. М., 1960. Т.1, с.454 - 455.
79. Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888 - 1938. М., 1990, с.362.
80. Иванов В.М., Шмелев А.Н. Ленинизм и идейно-политический разгром троцкизма. Л., 1970, с.363.
81. РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.3. Д.461. Л.5.
82. Там же. Д.434. Л.6.
83. Там же. Д.436. Л.5.
84. Известия ЦК КПСС. 1991. №7, с.176.
85. Троцкий Л.Д. Моя жизнь. М., 1990, Т.2, с.488.
86. Зиновьев Г.Е. Большевизм или троцкизм? Куда ведет линия троцкизма. М.- Л., 1924, с.22.
87. Там же, с.13.
88. Известия ЦК КПСС. 1991. №7, с.161.
89. Сталин И.В. Указ. соч. М., 1947. Т.6, с.249 - 251.
90. Там же, с.357.
91. Известия ЦК КПСС. 1991. №7, с.168.
92. Квиринг Э.И. Избранные статьи и речи. Киев, 1988, с.234. В то же время в литературе упоминается небезынтересный факт, что тот же Квиринг, будучи несогласным с требованием членов ЦК КП(б)У о выводе Троцкого из Политбюро, подал в отставку и был переведен в ВСНХ (См.: Куманев В.А., Куликова И.С. Противостояние: Крупская - Сталин. М., 1994, с.73).
93. Волкогонов Д.А. Троцкий. М., 1992. Т.2, с.30 - 31.
94. Бухарин Н.И. К вопросу о троцкизме. М. - Л., 1925, с.52.
95. Известия ЦК КПСС. 1991. №7, с.166.
96. РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.2. Д.417. Л.231.
97. Бухарин Н.И. Переломный год нашего развития. Тула, 1924, с.36, 38.
98. Известия ЦК КПСС. 1991. №7, с.168 - 169.
99. РЦХИДНИ. Ф.324. Оп.1. Д.22. Л.268.
100. Итоги проверки членов и кандидатов РКП(б) непроизводственных ячеек, с.52.
101. Там же, с.17.
102. Там же, с.66.
103. Волкогонов Д.А. Указ. соч., с.32.
104. Известия ЦК КПСС. 1991. №7, с.177.
105. Знамя. 1989. №1, с.184.
106. РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.3. Д.486. Л.7.
107. Там же. Оп.2. Д.179. Л.105.
108. Там же. Л.11.
109. Валентинов Н.В. Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. М., 1991, с.288 - 289.
110. РЦХИДНИ. Ф.325. Оп.2. Д.97. Л.36 об.
111. Валентинов Н.В. Указ. соч., с.294.
112. Швецов В.В. Лев Троцкий и Макс Истмен: история одной политической дружбы // Новая и новейшая история. 1990. № 6, с.146.
113. Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925-1926 гг. Сборник документов. М., 1995, с.13 - 14.
114. РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.3. Д.504. Л.8
115. Там же. Д.507. Л.11.
116. Там же. Л.8 - 22.
117. Письма И.В. Сталина В.М. Молотову, с.26-27.
118. Большевик. 1925. №16, с.70.
119. РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.2. Д.246. Вып. IV. Л.62.
120. См., напр.: Сталин И.В. Указ. соч. Т.10, с.174-175.