World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

 

МСВС : МСВС/Р : История : СССР

Версия для распечатки

И.М. Павлов, Записки оппозиционера. Воспоминания, впечатления и встречи

Часть 1. Детство и семья - 1917 год - Белая власть - Сопротивление

10 февраля 2001 г.

Нижеследующими главами мы начинаем публикацию воспоминаний оппозиционера 20-х гг. И.М. Павлова. Рукопись не была систематически разделена автором на определенные главы с подзаголовками. Это сделано американским историком Д. Керансом, обнаружившим текст воспоминаний в Гуверовском архиве Стэнфордского университета США. Нумерация текста по частям дополнительно введена нами для удобства публикации.

Детство и семья

Отец мой — Михаил Павлов родился в крестьянской семье в Орловской губернии. В семилетнем возрасте он остался круглым сиротой и мыкался по чужим людям вплоть до призыва на военную службу. После окончания военной службы отец не вернулся в родные места, а решил попытать счастье на богатой Кубани. В ту пору Кубань переживала нефтяную лихорадку, всюду шли поиски нефти, открывались нефтепромыслы и нефтеперегонные заводы.

Прибыв в 1890 году на Кубань, отец поступил рабочим на нефтепромысел в станице Ильской. Здесь он вскоре женился на дочери местного казака, построил дом, приобрел домашний скот и организовал приусадебное хозяйство. Здесь, в этом доме, в 1904 году, предпоследним, шестым по счету ребенком, родился и я.

В начале девятисотых годов Ильский нефтепромысел, ввиду нерентабельности, был закрыт. Многие рабочие были переведены фирмой на нефтеперегонный завод в г. Новороссийск. В числе их был и мой отец. Боясь снимать семью с насиженного места, отец переехал в город сначала один, и только в 1909 году, когда подросли старшие дети, вся наша семья тоже переселилась в город. Поселились мы на рабочей окраине в наемной квартире из двух небольших комнат. Отец с мамой спали на одной койке, на другой спали две моих сестры, а мы, пятеро мальчиков спали "покотом" на полу.

Отец работал кочегаром у нефтеперегонных кубов. Работа шла в две смены по двенадцать часов. Одну неделю отец уходил на работу в 12 часов ночи и возвращался в 12 дня, на следующую неделю уходил в 12 часов дня и возвращался в 12 ночи. В первом случае, чтобы дать возможность отдохнуть отцу, вся наша семья очень рано ложилась спать. Обычно около двенадцати ночи отчаянно звенел будильник, нарушая сон всей семьи. Во втором случае семья спала спокойно, только мама в ожидании отца бодрствовала до полуночи, штопая при тусклом свете керосиновой лампы одежду детей.

Отец зарабатывал один рубль 21 копейку в день. На питание семьи мама ежедневно расходовала один рубль. Изысканной пищей семья наша избалована не была, но голода мы не знали. Когда подросли и стали зарабатывать мои старшие братья, жизнь семьи заметно улучшилась.

Родители мои были неграмотны. Отец с трудом мог нацарапать свою фамилию, мама и того не могла. Отец не составлял исключения. Подавляющее большинство пожилых рабочих были неграмотны. Молодые рабочие в большинстве, хотя и были элементарно грамотны, но их культурный уровень, общее развитие и духовный облик немногим отличались от людей старшего поколения.

Никаких культурно-просветительных организаций, клубов, библиотек, спортивных обществ и так далее, для рабочих в то время в нашем городе не было. Люди точно автоматы изо дня в день 10-12 часов тяжело трудились, с наступлением вечерней темноты семейные наглухо закрывали ставни и двери, развешивали около печек свои вонючие портянки и рабочие одежды и укладывались спать. Молодежь в хорошую погоду бежала на улицу, где скрипела гармошка и завывали встревоженные собаки.

По воскресеньям устраивали свадьбы, крестины и просто пирушки с пьяными песнями и потасовками. Летом на выгоне собирались сотни мужчин (здесь же вертелись и дети), играли в орлянку, в лото, в двадцать одно и другие азартные игры. Споры, крики и густое отвратительное сквернословие обычно вплоть до темноты висели над толпой.

Молодежь в воскресенье надевала свои лучшие одежды, вооружалась, кто свинчаткой, кто ножом или кистенем и шла на улицу все к той же гармошке. Исступленно плясали, поднимая тучи пыли, щипали визжащих девушек, лузгали подсолнечное семя. Иногда группами уходили в лес или к морю. А вечером, по примеру отцов, пили водку чайными стаканами, орали дикими голосами "Ревела буря, гром гремел", ломали заборы, выбивали с рамами окна в первой встречной хате, буйствовали, дрались между собой или с такой же пьяной ватагой с соседней улицы. Пускались в ход ножи, свинчатки, палки и камни.

С заходом солнца эти пьяные ватаги молодежи царили на опустевшей, темной, никогда не освещавшейся улице. Горе тому, кто встретится с такой пьяной ватагой. Никакие крики о помощи не поднимут со своего соломенного матраса пугливого обывателя. Не услышит вопли о помощи и полиция. Ближайший полицейский участок где-то около базара, за полтора километра от места происшествия. Там склонившись у стола, с заплывшими жиром глазами, городовые лениво шлепают по столу картами, "отбывают дежурство". Они тоже боятся, особенно в одиночку, появляться вечерами на улицах рабочих окраин.

Будучи неграмотными, родители мои, однако, всячески поощряли нас посещать школу. Поэтому все мои братья и сестры были элементарно грамотны. Я посещал начальную школу с 1912 по 1915 год. Вероятно, учился бы и дальше, но этому помешала война. Война резко ухудшила материальное положение нашей семьи. Три старших брата были призваны в армию. Нефтеперегонный завод, на котором работал отец, был до основания уничтожен обстрелом турецкой эскадры. Отец, здоровье которого к тому времени было уже подорвано, был переведен на должность сторожа. В семье после ухода трех старших братьев и старшей сестры, которая вышла замуж, все еще оставалось трое малолетних детей. Существовать на жалованье отца семья уже не могла. Поэтому вынуждена была пойти работать на табачную фабрику и мама.

Закончив начальную школу осенью 1915 года, одиннадцатилетним подростком я поступил учеником в механический цех цементного завода. На заводе работали преимущественно старики и женщины. Годом позже стали прибывать выселяемые с прифронтовой полосы гродненские крестьяне, они и составили вскоре большинство рабочих завода.

За десятичасовой рабочий день я получал сначала тридцать, а год спустя, сорок копеек в день. Сдельщины в заводе не было. Все рабочие получали поденную оплату своего труда.

1917 год

Февральскую революцию рабочие нашего и других заводов, в том числе и мои родители, встретили с большим удовлетворением. Люди были полны надежд на скорое окончание войны и осуществление всех своих надежд на новую свободную и человеческую жизнь.

Ни в заводе, где я работал, ни в городе не произошло никаких эксцессов. Кое-где на других заводах нашего города рабочие вывозили на тачках неугодных мастеров и администраторов. Часто митинговали, устраивали мирные демонстрации со знаменами и пением Марсельезы. На городских митингах верховодили интеллигенты, представители политических партий. Первые месяцы наиболее влиятельными в городе были группы эсеров и анархистов. Затем во второй половине 1917 года стали возвращаться солдаты с фронта. Среди них были и большевики, и меньшевики. Большинство солдат возвращались домой с оружием. В конце 1917 года вернулись из армии два моих брата, оба они были большевиками. Солдаты возвращались по месту прежней работы. Влияние их быстро росло. Их выбирали в заводские комитеты, всякого рода комиссии. Они организовывали и становились во главе заводских отрядов Красной гвардии и т.д.

Из далеких сибирских каторжных тюрем и изоляторов возвращались политзаключенные. Некоторые привозили с собой кандалы, потрясая которыми на митингах, производили шумный эффект.

Октябрьский переворот в Петрограде был воспринят в нашем заводе как победа рабочих и окончательное поражение буржуазии. Несмотря на поголовное к тому времени вооружение рабочих и наличие в городе ряда партий, борющихся за влияние и власть, никаких столкновений в городе не произошло.

Революция морально возродила людей, сделала их чище, человечнее. Пробудила в них сознание своей силы, достоинства и ответственности. Появился интерес к общественной жизни, воля к борьбе за идеальное общество, где нет эксплуатации, нищеты, нет духовного и политического гнета. Нужно сказать, что массы рабочих не жаждали разрушений и крови. Эти низменные инстинкты были развязаны позже пропагандой крайних партий и гражданской войной.

Культурно не подготовленные, не имея политического опыта, трудящиеся не могли в бурный короткий срок преодолеть вековую отсталость и разобраться в дебрях партийных разногласий. Они верили в лучшую жизнь, хотели этой жизни немедленно и неудержимо рвались к ней. Поэтому так легко они откликнулись на максималистские лозунги большевиков. И, кто знает, если бы в ту пору у нас появился какой-либо Гитлер, который в своих демагогических обещаниях и безрассудной смелости шел бы еще дальше большевиков, возможно массы сгоряча вскочили бы и в царство фашизма.

Революция коренным образом изменила жизнь рабочей окраины. Прекратилось разнузданное хулиганство, пьяные драки и поножовщина молодежи. На улицах появилась общественная вооруженная самоохрана. Как грибы росли общеобразовательные и профтехнические школы для взрослых. Великолепное здание дворянского собрания было превращено в межрайонный рабочий клуб. Молодежь и взрослые рабочие охотно стали посещать концерты, спектакли, кинофильмы, читальню и библиотеку. Записывались во всякого рода кружки, организованные клубом, посещали лекции, доклады. Жадно слушали, читали, учились.

На заводе, несмотря на то, что владелец его сбежал, царил порядок и строгая дисциплина. Люди добросовестно и сознательно относились к труду, резко выступая против расхитителей, лодырей и пьяниц. Однажды в бондарном цеху, укрывшись за пустыми бочками, сначала в обеденный перерыв, а затем увлекшись и после перерыва, группа молодых рабочих играла в карты. Рабочие сильной струей воды, пущенной с брандспойта, разогнала их. В другом случае мастеровой пришел пьяным и уснул в цеху. Рабочие цеха взвалили его на тачку, отвезли к пожарному бассейну и вывалили в воду. После этой ванны выгнали пьяницу за ворота.

Заводской кооператив забил несколько волов на мясо, воловьи шкуры для просушки повесил во дворе завода. Один рабочий отрезал кусок шкуры и в обеденный перерыв пытался вынести за ворота, но был задержан. Возмущенные рабочие одели на вора целую воловью шкуру и, привязав веревку к рогам, провели его, под одобрительный рев толпы, несколько раз взад и вперед по двору. После этой прогулки вор сбежал с завода.

Полуторагодичный период от февраля 1917 года до вступления в город белой армии в августе 1918 года, был медовым периодом революции, периодом самой широкой и полной свободы. За это время трудящиеся создали свои массовые партийные, профессиональные, культурно-просветительные, кооперативные, военные и другие организации. Добились восьмичасового рабочего дня, вошли во вкус новой свободной жизни. Почувствовали себя полноценными людьми и готовы были нести многие жертвы, чтобы защитить и сохранить эти завоевания. Большевики, отрицая прежнюю жизнь, несли нечто новое, волнующее и многообещающее. Открывали народу сказочные горизонты, увлекали его на путь максимализма. Промежуточные силы не смогли надолго увлечь своими лозунгами широкие народные массы, влияние их быстро падало. Размежевание в основном шло по линии революция-контрреволюция; красные-белые. Наряду с крайними лозунгами за большевиков был уже и авторитет центральной власти. Первые шаги этой власти были направлены на расширение и углубление революции. Большевистский террор в то время не затрагивал широкие массы трудящихся, он хлестал по верхам. Белый же террор с начала и до конца всей своей тяжестью обрушивался на самые широкие народные массы, вызывая у них ответную реакцию.

Выступление офицерства на Дону и Кубани рабочее население нашего города восприняло явно враждебно, как реакционное и реставраторское движение. Сотни рабочих добровольно уходили на фронт, тысячи их, при занятии города белыми, отступили с революционной Таманской армией.

Белая власть

После вступления в Новороссийск белых, профессиональные и другие рабочие организации были распущены, жестоко стали преследоваться не только члены большевистской, но и всех других социалистических партий. Ряд рабочих, партийных и советских деятелей, а также все матросы и китайцы, не успевшие уйти с красными, были расстреляны. Из всех щелей вылезли и снова вернулись к власти слуги старого режима: полицейские, приставы, надзиратели, тюремщики, чины царской администрации. К местным реакционным элементам присоединились толпы подобных элементов, прибывших в обозах белой армии. Замелькали в приказах и газетах ненавистные титулы князей, графов, генералов. Выброшенные народом их "сиятельства" и "благородия" со всех концов страны стремились на юг под знамя и защиту белой армии, чтобы свести счет с "взбунтовавшейся чернью". Толпы порочных и беспринципных людей захлестнули, вытеснили, дискредитировали и парализовали волю жертвенных и идейных элементов белого движения.

Ружейный шомпол стал символом белой власти. Пороли шомполами и мужчин и женщин. Пороли публично и в застенках. Расстреливала не только городская контрразведка, но и разведки и отдельные начальники воинских частей. Разгул террора, невиданный размах спекуляции, взяточничества, моральная распущенность, дикие кутежи в ресторанах господ офицеров и спекулянтов, разнузданный разврат и разгул венерических болезней — все эти спутники белого движения не могли с ним примирить широкие народные массы.

Три дня спустя, после занятия города белой армией, явился владелец цементного завода Пстроконский. Большинство молодых рабочих завода ушло с большевиками. Среди оставшихся рабочих преобладали многосемейные, инвалиды, женщины и подростки. По приказу Пстроконского все мы собрались во дворе завода.

Владелец завода был поляк. Большой, невероятно толстый, с тройным подбородком, маленькими заплывшими от жира глазками и толстой сигарой во рту, он был типичной "капиталистической гидрой", каких изображали в ту пору большевистские плакаты. Грузно поднявшись на подмостки, он долго смотрел на собравшихся, дымя сигарой. Постепенно лицо его все более наливалось кровью. Видимо не сладко ему было болтаться почти год в обозах белой армии. Гнев душил его. Наконец, вынув изо рта сигару, Пстроконский резко прокричал:

— Вот что! Кто хочет работать — работайте, а кто недоволен нашими порядками, вон к е... матери.

На этом и закончилось выступление хозяина и люди молча разошлись по цехам.

Тягостное и удручающее впечатление произвели на меня похабные слова владельца завода. Сквернословие было бытовым явлением в рабочей среде. С утра до ночи слышал я вокруг себя звонкую матерщину. Нередко и сам сквернословил. Но, услышав ее из уст капиталиста, я был оскорблен и унижен. Вероятно то же чувствовали и другие рабочие. Я видел, как пожилая женщина вытирала на ходу кончиками косынки слезы.

Два дня спустя было объявлено об увольнении с завода более ста рабочих. Это были преимущественно "неблагонадежные". Среди уволенных был и я. Уволен я был, видимо, за грехи старшего брата Николая, ушедшего с большевиками, который тоже работал на этом заводе и был командиром красногвардейского отряда.

Пстроконский, в сущности, не был жестоким и злопамятным человеком. Ряд уволенных лиц, обратившихся к нему с просьбами, были снова приняты на работу, а нескольким семьям рабочих, погибших в бою во время занятия белыми города, он даже выдал денежное пособие на похороны. И, главное, никого из рабочих Пстроконский не выдал контрразведке, как это делали директора и владельцы других заводов.

Вскоре я поступил работать на буксирный пароходик, обслуживающий нужды Новороссийского порта. Но прошло всего шесть недель, и моя морская карьера внезапно и катастрофически оборвалась. На море был осенний шторм. В открытом море всего в нескольких километрах от бухты терпела бедствие небольшая парусно-моторная греческая фелюга. Потеряв управление, она беспомощно болталась, подняв флаг с призывом о помощи. Огромные волны то накрывали ее, то взмывали на гребни и неудержимо влекли навстречу каменному волнорезу. По приказу начальника порта наш буксир поспешил на помощь бедствующему судну. Но едва мы вышли за бухту, волны в открытом море так яростно стали трепать наш крошечный буксир, что капитан решил повернуть назад. Когда буксир развертывался огромная волна накрыла и опрокинула его. Из восьми человек команды спаслось только трое. Среди них, изрядно нахлебавшись соленой воды, был выброшен волной на берег в трех километрах от места аварии и я.

В то время как мы потеряли буксир и пять человек команды, греки отделались только испугом. Их фелюгу шторм трепал еще несколько часов и ночью выбросил на песчаную отмель.

Найти новую работу я не мог. Заводы и фабрики работали вяло. Не хватало сырья и топлива. Не только для меня — четырнадцатилетнего подростка, но и для взрослых рабочих трудно было найти работу.

Между тем материальное положение семьи все ухудшалось. Из всей семьи единственным работником был только отец. Работал он по-прежнему сторожем, охраняя остатки нефтеперегонного завода. Выпущенные Деникиным новые денежные знаки, так называемые "колокольчики", были малоценны, крестьяне неохотно принимали их. Цены на продукты неудержимо росли. Жалкий заработок отца был явно недостаточен для содержания семьи из пяти человек. К тому же отец был уже тяжело болен. Он часто и долго осматривал и щупал свои опухшие ноги. Имел он также застарелую паховую грыжу. Передвижение видимо причиняло ему боли, но он не жаловался и продолжал ходить на работу.

Я рос впечатлительным и отзывчивым подростком. Мне жалко было отца и мучительно тяжело было смотреть, как мама во время обеда делила скудную пищу, отдавая почти все детям и больному отцу, и как, в свою очередь, отец старался назаметно переложить в ее тарелку или картофелину или ложку фасоли. В надежде найти хоть какую-либо работу, я часто болтался в порту, где иногда удавалось перенести на пароход или с парохода ручной багаж пассажира, сбегать за извозчиком и т.д.

Однажды я стоял на пристани. С противоположной стороны бухты, покачиваясь на легкой зыби, подошла моторная лодка с пассажирами. Один из пассажиров, по национальности грек и видимо коммерсант, поднимаясь по гнущемуся узкому трапу на пристань, оступился и чтобы восстановить равновесие, резко взмахнул руками. При этом из его жилетного кармана выскользнули и хлюпнулись в воду золотые часы. Взойдя на пристань обескураженный грек заявил присутствующим здесь людям, что он готов заплатить тысячу рублей тому, кто достанет часы. Глубина у пристани была не более пяти-шести метров, преодолеть ее не составляло большого труда, но стоял февраль и с гор дул хотя и не сильный, но резкий норд-ост. Люди смотрели то на взволнованного грека, то на темно-зеленую холодную воду, не проявляя намерения к действию. Поколебавшись пару минут, я сбросил одежду и прыгнул в воду. Вода была чистой и очень холодной. Достигнув дна, я сразу нашел часы и затем, сильно оттолкнувшись ногами о дно, точно пробка, вылетел не поверхность. Через пару минут, дрожа и щелкая от холода зубами, зажав в руке тысячерублевую бумажку, я вихрем несся домой.

В тот же день, не говоря никому из домашних о своих замыслах, я сколотил ящик, сбегал в оптовый магазин, купил на всю тысячу рублей различных сортов папирос, разложил их в ящике и на другой день ушел в порт торговать папиросами. Торговля шла бойко. Изо дня в день ходил я со своим ящиком с пристани на пристань, а где можно было, проникал и на пароходы. Охрана на пристанях, расхваливая полученные в дар папиросы "Дюбек лимонный", беспрепятственно пропускала меня всюду. Торгуя, я наблюдал смешные и трагичные сцены в порту, завязывал новые знакомства, был не хуже диспетчера осведомлен, какие пароходы и с каким грузом пришли, какой груз поступает на пароходы, чем занимаются в порту английские и деникинские солдаты, что говорят грузчики и многое другое.

7 июля 1919 года, пятидисяти трех лет от роду умер мой отец. Жизнь до конца была ему мачехой. С раннего детства и до последнего дня своей жизни тянул он тяжелую лямку. Единственным желанием последних месяцев его жизни было дождаться возвращения трех старших сыновей, отступивших с большевиками. Возможно, он и дождался бы, но нелепый случай ускорил развязку. Неподалеку от нас в ночь на 7 июля дюжина деникинцев окружила дом, в котором скрывался разведчик-партизан. Очутившись в западне, партизан бросил ручную гранату через окно и, пользуясь замешательством, бежал. Был он бос и одет только в нижнее белье. Его фигура в лунную ночь далеко была видна. Деникинцы, стреляя, гнались за ним. Очевидно, партизан пробежал через наш двор. К несчастью, в это время отец, тоже в одном белье, вышел в уборную, находившуюся во дворе. Увидев фигуру в белье, деникинцы сочли отцы за партизана и стреляя на ходу бросились к нему. Отец успел вскочить в погреб и заперся изнутри. Пока недоразумение разъяснилось, партизана и след простыл, и разъяренная неудачей военщина жестоко, до потери сознания, засекла шомполами отца. Утром, не приходя в сознание, отец скончался.

Я дружно жил с отцом и тяжело переживал потерю. Не могу забыть и до сих пор этот эпизод. За два дня до печального конца, рано утром, услышав шорох, я проснулся и, приоткрыв глаза, увидел, как отец осторожно вынул из под моей койки ящик с папиросами, поставил на стул, сам сел на другой и долго смотрел сквозь очки на разнообразие моего товара. Возьмет коробку папирос, повертит в руках, поднесет к носу, положит обратно, берет вторую, третью. Но вот длинная с красивой бандеролькой коробочка дорогих папирос "Бальные" остановила на себе его выбор. Подозрительно покосившись в мою сторону и убедившись, что я сплю, отец осторожно ногтем большого пальца разрезал бумагу соединяющую крышку с коробочкой, взял ароматную папиросу с длинным мундштуком и закурил. После нескольких затяжек, убедившись, что папироса слишком легкая, он покачал головой, положил ее в пепельницу. Затем он таким же образом вскрыл вторую пачку папирос, и, опять оставшись неудовлетворенным, потянулся к третьей. Наблюдая сквозь полуопущенные ресницы за действиями отца, идущими вразрез с моими коммерческими интересами, я решил было запротестовать, но тут же подумал, что отец всю жизнь курил махорку или самосад и все эти красивые коробочки с папиросами ему были недоступны, он их видел только в витринах. Пусть попробует, остатки продам поштучно. Попробовав папиросы из четырех или пяти пачек, отец разочарованно положил их обратно, взял пачку второго сорта сухумских крепких папирос, которыми я снабжал его ежедневно, и с удовольствием затянулся. Душивший меня смех дальше я не смог сдержать. Посмотрев на меня и убедившись, что я все видел и не только не протестую, а смеюсь, отец тоже засмеялся.

— Я же говорил тебе, отец, что все эти дорогие папиросы легкие, точно солома.

— Форменная дрянь, — согласился отец, — кислятина, язык щипит, в горле першит.

И помолчав пару минут, сосредоточенно затягиваясь, добавил:

— Верно говоришь, солома. Вот и все эти трясогузки и чистоплюи среди людей — тоже солома. А зерна — это люди труда. Все создает и кормит всех мозоль. И сколько бы ни затаптывали эти зерна, они снова прорастут, без них и жизни не будет на земле. Так то вот...

И шаркая больными ногами отец вышел.

Сопротивление

Я сидел на пристани, наблюдая, как разгружается пришедший из Одессы товарно-пассажирский пароход. От груды ящиков с фруктами, только что выгруженных с парохода, ко мне подошел старик.

— Купец Калашников, посмотри за моим товаром, пока я схожу за ломовым извозчиком, — обратился он ко мне. Я кивнул головой и старик ушел. Чисто одетый, с аккуратно подстриженной клинышком серой бородкой и золотыми очками на носу, веселый и улыбающийся старик произвел на меня хорошее впечатление. Вскоре он вернулся с извозчиком и забрал свой товар. Поблагодарив меня, старик сказал:

— Приходи ко мне в магазин между Эстакадной и второй пристанью, открою ящики, угощу тебя свежими фруктами.

Зная, что никаких магазинов в этом районе нет, я решил, что лукавый старик смеется надо мной. Однако через пару дней я убедился, что старик не шутил. Действительно на набережной между Эстакадной и второй пристанью появился небольшой деревянный киоск, в этом "магазине" и продавал старик свои фрукты. Встретил он меня как старого знакомого, угостил фруктами, купил пачку асмоловских папирос, много шутил. С тех пор я часто заходил к нему. Семен Степанович — так звали старика — в Новороссийске был новым человеком, поэтому интересовался и городом и его населением. Узнав, что мои братья отступили с Красной армией и сам я просоветски настроен, старик много спрашивал о настроениях рабочих, о красно-зеленых партизанах и т.д. Много спрашивая и с интересом слушая меня, старик, однако, мало и неохотно рассказывал о себе. На мои вопросы обычно отвечал шуточками.

Позже я убедился, что старик работает на большевиков, а его фруктовый киоск служит декорацией, чтобы облегчить встречи с местными большевиками. Сначала я только догадывался об этом, судя по нескольким известным мне как просоветски настроенным лицам, которые посещали Семена Степановича. Окончательно я в этом убедился после такого случая. Как-то я рассказал Семену Степановичу, что обнаружил на берегу полуразрушенный деревянный склад, в котором свалена без всякой охраны целая куча русских винтовок. Сообщение мое старика очень заинтересовало. Он долго спрашивал, сколько винтовок, давно ли они лежат там и т.д. В тот же день несколько часов спустя, когда я уже был на пристани, ко мне подошел крановщик Антон. Антона я хорошо знал. Он дружил с моими братьями и бывал в нашей семье. Купив у меня папиросу, Антон долго и неумело (он был некурящий) раскуривал ее, мялся, видимо чувствуя себя неловко. Наконец спросил:

— Не знаешь, где можно достать несколько винтовок?

Я сразу догадался, что его послал ко мне старик.

— Нет, не знаю, — ответил я.

— Ты знаешь, но вероятно не веришь мне и не хочешь сказать.

Натешившись вволю над неловким конспиратором, я в конце концов вынудил Антона сознаться, что его послал ко мне "один старик". После этого показал ему склад. Вечером в тот же день оружие было погружено на грузовую автомашину и вывезено к партизанам.

Примерно месяц спустя еще одно событие подтвердило мое убеждение относительно деятельности Семена Степановича. Утром, как обычно, проходя мимо киоска, я поздоровался со стариком.

— Ты куда идешь? — спросил он.

— На восточный пирс — ответил я.

— Не ходи туда, торгуй здесь. Скоро фрукты подвезут, поможешь мне. — Фрукты в тот день так и не подвезли. Зато около полудня на большом транспортном пароходе, стоявшем на причале у восточного пирса, раздался оглушительный взрыв. Вслед за первым, последовали меньшей силы частые взрывы снарядов и треск ружейных патронов. Вскоре окутанный дымом транспорт, в утробе которого рвались снаряды и патроны, буксирный пароход вывел на длинном тросе за бухту, где он и затонул. Я не сомневался, что старик был причастен к этой диверсии и мое уважение к нему возросло.

Выросло доверие и Семена Степановича ко мне. В ящиках с фруктами, которые он получал из Одессы и Крыма, нередко поступал большевистский пропагандистский материал. Листовки, газеты и брошюры на русском языке он передавал на заводы, в портовые и железнодорожные ремонтные мастерские и депо, а нелегальщину на английском языке пересылал, нередко и через меня, в центр города, где на Серебряковской улице вел оживленную торговлю фруктами и прохладительными напитками (нелегально также спиритуозами) пожилой седовласый негр. (Первый раз передавая мне сверток, старик, лукаво улыбаясь, напутствовал:

— Этот пакетик аккуратно передай черному... В случае чего, скажи, что нашел на дороге и несешь сдавать в полицию).

В лавке этого негра часто толпились английские солдаты, матросы и арабы, состоявшие на английской службе. Негр говорил по-английски. Был он фанатизированный большевик. Свои взгляды выражал резко, часто теряя чувство меры и осторожности. Осенью 1919 года негр был арестован деникинской контрразведкой и дальнейшая судьба его мне неизвестна.

Семен Степанович продолжал свою деятельность вплоть до марта 1920 года и скрылся, когда была разгромлена большевистская подпольная организация на заводе "Судосталь" (1).

Сопротивление трудящихся города Новороссийска против белой контрреволюции возникло стихийно и вылилось в форму вооруженной борьбы и подпольной подрывной деятельности. И отряды красно-зеленых партизан, и подпольные группы сопротивления на заводах и фабриках города возникли по инициативе самих рабочих. И только значительно позже и те и другие были подчинены организованному влиянию и руководству коммунистического центра.

Примечания:

1. Семнадцать лет спустя, будучи в заключении в Воркуте, я встретил снова Семена Степановича. Был он уже физически и морально надорван. С большим трудом узнал я в опустившемся, жалком старике с большой всклокоченной бородой веселого и энергичного подпольщика. Меня он совсем не узнал. В то время, как я пытался ему напомнить о себе Семен Степанович вдруг понизил голос и прошептал:

— Что вы мне рассказываете, ведь он масон. Не сумела мировая реакция взять нас силой и вот заслала своего Асмодея, чтобы разрушить Интернационал.

— О ком вы говорите, — спросил я, но Семен Степанович не отвечая на вопрос, продолжал что-то шептать, голова его тряслась. Я взглянул на спутника Семена Степановича. Такой же дряхлый человек в арестантском бушлате и шапке-ушанке, пояснил мне:

— Старик заговариваться стал. Да и не мудрено... В прежние годы восемь лет на каторге и вот сейчас то в политизоляторе, то в лагере... И взяв бережно под руку Семена Степановича, спутник повел его дальше. В тот же день я разыскал Семена Степановича в бараке, принес ему хлеба, снова сделал попытку к беседе, но старик выказывал явные признаки психического расстройства. От его спутника и соседа по нарам я узнал, что Семен Степанович - старый большевик, после Гражданской войны где-то на Украине был директором сельскохозяйственного техникума и, как троцкист, с 1928 года находится в заключении. Вскоре Семена Степановича вместе с другими стариками перевели из Воркуты на инвалидную лагерную командировку "Адах"...

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site