World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

 

МСВС : МСВС/Р : История : СССР

Версия для распечатки

И.М. Павлов. Записки оппозиционера - Воспоминания впечатления и встречи

Часть 4: Маленков - В Московском Государственном университете - Объединение оппозиций - Борьба в университете

20 марта 2001 г.

Ниже следует четвертая часть воспоминаний оппозиционера 20-х гг. И.М. Павлова. Первая была опубликована МСВС 8 февраля этого года, вторая и третья - 21 февраля и 14 марта соответственно. Рукопись не была систематически разделена автором на определенные главы с подзаголовками. Это сделано американским историком Д. Керансом, обнаружившим текст воспоминаний в Гуверовском архиве Стэнфордского университета США. Нумерация текста по частям дополнительно введена нами для удобства публикации.

Маленков

К этому времени относится и начало большой карьеры Маленкова. В 1922 году он поступил на первый курс Московского Высшего Технического училища. Партийные организации вузов тогда были еще немногочисленными. Они не имели прямой связи с райкомами, подчинялись Московскому городскому бюро студенческих парторганизаций, которое имело прямую связь с московским комитетом РКП(б). Городское бюро избиралось на конференциях. В ту пору коммунисты, поступавшие в вузы, имели слабую академическую подготовку, учиться им было тяжело, поэтому они всячески уклонялись от общественных нагрузок. Нелегко было учиться и Маленкову. Не имея законченного среднего образования, он не мог успешно овладеть высшей математикой и вместе с тем не решался оставить технический вуз. Причиной этому служило "чуждое" происхождение его. На вопрос о социальном происхождении в официальных анкетах Маленков писал: "из служащих", но среди студенчества были разговоры о том, что родители его до революции имели в Оренбурге не то хлебную ссыпку, не то вели крупную торговлю скотом. По причине своего непролетарского происхождения Маленков постоянно дрожал за свое будущее. По этой же причине, имея склонность к общественной деятельности, он не верил, что будет в состоянии сделать прочную карьеру на этом поприще и на всякий случай предпочел застраховать себя дипломом инженера. Но диплом легко не давался. Старая профессура отрицательно относившаяся к советской власти не только не снижала академические требования к студентам-коммунистам, но наоборот, с особенной придирчивостью относилась к ним во время зачетов. И не только профессура, подавляющее большинство студенчества того времени, будучи по своему составу преимущественно разночинным, не скрывало своего враждебного отношения к коммунистической диктатуре. Среди студенчества существовали всевозможные полулегальные и нелегальные кружки. По рукам ходила нелегальная литература, бюллетени и листовки. Малочисленные коммунистические ячейки в вузах не имели влияния, голоса коммунистов тонули в хоре враждебных голосов. При выборах академических комиссий, студенческих комитетов и других общественных организаций, коммунистов прокатывали на вороных. Чтобы проникнуть в эти организации для наблюдения за их деятельностью и разложения их изнутри, нередко коммунисты по заданию свыше скрывали свою принадлежность к компартии и даже собрания партийных групп и ячеек происходили полулегально и негласно.

В такой атмосфере осенью 1922 года очутился Маленков. Его фигура полувоенного-получекиста была встречена подозрительными и враждебными взглядами одних и с нескрываемой симпатией других. Звание политработника и партийный билет облегчили ему поступление в училище без вступительных экзаменов. Довольная приобретением нового члена партийная ячейка назначила его парторганизатором первого курса.

Несмотря на молодость, Маленков уже имел трехлетний опыт работы в политаппарате Красной армии. Правда, он не был самостоятельным и большим ответственным работником, а был всего лишь протоколистом, секретарем и исполнителем отдельных поручений старых большевиков — своих начальников, но кое-что он вынес. Он не только усвоил терминологию и методы пропаганды, но, наблюдая за действиями своих начальников и помогая им в этом, усвоил диалектику дозировки при сочетании методов "убеждения и принуждения". Будучи грамотным и от природы неглупым человеком, он научился также с полуслова угадывать желания начальства, при всем этом умел довольно бойко писать рапорты, донесения и сводки политотделов, за что был особенно ценим своим полуграмотным начальством. Еще в армии Маленков усвоил себе правило — сдержанность, почтительность и подобострастие в сношениях с начальством, и резкость и даже нарочитая грубость, как свидетельство революционности и пролетарского стиля, при общении с массой. Несколько удачных выступлений в этом стиле на партийном собрании обеспечили избрание его во время очередных перевыборов в январе 1923 года секретарем партячейки МВТУ. Вслед за этим он был автоматически избран и в городское бюро студенческих парторганизаций Москвы, где вскоре тоже занял место секретаря. Пребывание в должности секретаря городского партбюро, кроме материальной выгоды, так как должность эта была платной, давала возможность непосредственного общения с работниками Московского Комитета партии, приобретать новые связи, быть в курсе не только официальной политики партии, но и закулисной возни партчиновников. Пребывание Маленкова в этой должности совпало с важными событиями в жизни московского студенчества, во время которых Маленков сумел проявить все свои способности и энергию, чем и обратил на себя внимание высокого начальства.

Чтобы положить конец очагам и рассадникам антисоветской пропаганды, какими являлись тогда вузы столицы, советская диктатура, не довольствуясь искусственным отбором при приеме новых учащихся, организовала под флагом "пролетаризации" высшей школы поголовную чистку всего студенчества. Десятки тысяч студентов были исключены из вузов, тысячи их, по обвинению в контрреволюционной деятельности, были арестованы. Наряду с студентами немало пострадало и педагогического персонала. В этой грандиозной драме решающую роль сыграли работавшие под руководством Маленкова вузовские партийные организации. Инструктируемые и направляемые Маленковым, они составляли списки неблагонадежных, писали характеристики, собирали доносы и т.д.

Еще до окончания чистки вузов от "непролетарского элемента" началась выступлением Троцкого широкая внутрипартийная дискуссия. Дискуссия целиком захватила учащуюся партийно-комсомольскую молодежь. С особой силой и активностью проявились оппозиционные настроения среди студенчества Москвы. Три четверти всех студентов-коммунистов московских вузов проголосовали за оппозицию. Среди оппозиционеров оказалось и большинство секретарей и членов бюро ячеек. Но Маленкова среди них не было. Как и всякий выходец из непролетарской среды, проникшей в ряды партии, он понимал, что фрондирование и безответственная игра в оппозицию — роскошь ему недоступная. Часто бывая в московском комитете, он был достаточно осведомлен о соотношении сил на верхах партии, поэтому не только не поддержал Троцкого — бывшего своего шефа по Наркомату обороны, а наоборот, прикидываясь принципиальным и непримиримым противником оппозиции, он появлялся то на одном, то на другом студенческом собрании, волновался, шумел, пытался произносить речи, имея единственный расчет, произвести впечатление не на слушателей-студентов, а на высокое партийное начальство, которое терпело позорные поражения на этих собраниях. Расчет юного приспособленца и карьериста оказался верным. Его заметили и не только не выгнали из бюро студенческих организаций за слабую воспитательную работу среди коммунистов, а поручили ему сбор и подготовку материалов и списков наиболее активных оппозиционеров, чтобы расправиться с ними на предстоящей чистке. Роль Маленкова во время чистки вузовских парторганизаций от "антипартийных элементов" в 1924 году была так же значительна, как и во время чистки вузов от "непролетарских элементов". При его активном участии тысячи студентов-оппозиционеров были исключены из партии и удалены из вузов. Тысячи других, хотя и сохранили партбилеты, но получили решения: "за отрыв от масс снять с учебы и послать на практическую работу".

Такого рода методы "идейной" борьбы в партии, широко вводимые в практику Сталиным, исключали возможность для членов ее открытое и честное обсуждение внутрипартийных вопросов. Не только всегда инертная и пассивная масса рядовых коммунистов, но и отзывчивая, активная и искренняя учащаяся молодежь вынуждена была или молчать, скрывая свои подлинные настроения, или становиться на путь двурушничества и обмана партии. Атмосфера внутри партии становилась все более удушливой и невыносимой. В ней легко себя чувствовали только безыдейные авантюристы и жестокие хищники с партбилетами, типа Маленкова. Только благодаря этой затхлой и нездоровой атмосфере, смог Маленков черным ходом, через кухню, прошмыгнуть в здание ЦК и взобраться на самые верхние этажи его.

В Московском Государственном университете

Первый Московский Государственный Университет с его многочисленными факультетами имел в ту пору до двенадцати тысяч студентов и более полутора тысяч научных работников. Взятый коммунистической партией курс на пролетаризацию высшей школы уже к середине двадцатых годов изменил социальное лицо студента. Штурмуя курс за курсом, "пролетарское" студенчество овладевало высшей школой. Завершался первый этап борьбы за высшую школу. Подавляющее большинство студенчества уже составляла рабочая и крестьянская молодежь. Начинался второй, самый упорный и длительный этап, этап борьбы за подготовку своих кадров научных работников.

Новое "пролетарское" студенчество резко отличалось от студенчества дореволюционного. Прежде всего, внешний вид "пролетарского" студенчества говорил не в его пользу. Одетые в потрепанные армейские шинели, деревенские домотканные зипуны, в старые выношенные поддевки и пальто и самые разнообразные головные уборы, мы внешне не только не были похожими на прежних франтоватых и безукоризненно одетых студентов, но уступали даже бурсакам. Даже обычно бедно одетый средний советский обыватель выглядел солиднее "пролетарского" студента. Несмотря на это, мы с гордостью и достоинством носили свои скромные одежды, без смущения появляясь в них не только в университете, но и в театрах и других публичных местах. Студенческая стипендия наша равнялась двадцати рублям в месяц. Это составляло около десяти процентов заработка среднего рабочего. Правда, некоторые студенты получали скромную помощь из дому, но были и такие, которые из своей стипендии вынуждены были оказывать помощь безработным или престарелым родителям. Привыкшие с детства к скромному образу жизни, мы мирились и с бедностью своего студенческого существования.

Наши манеры, язык, бытовые навыки немногим отличались от среднего обывателя. В этом отношении прежние студенты, выросшие и воспитанные в культурной среде и привыкшие с детства пользоваться всеми благами цивилизации, не шли ни в какое сравнение с нами. Среди нас было немало хорошо учившихся, способных и одаренных людей, и все же грамотность, общее развитие, начитанность, культурный уровень и кругозор среднего советского студента того времени бесспорно был ниже уровня дореволюционного студента. Это и понятно, и отнюдь не свидетельствовало о том, что люди "черной кости" не способны к наукам, а свидетельствовало только о том, что выросший в мало культурной среде человек не мог в три года, за время пребывания на рабфаке, приобрести сумму знаний и навыков, которые прежний студент приобретал с пеленок.

Нашими сильными сторонами были неистребимая жажда знаний, трудолюбие, упорство, высокая мораль и чувство ответственности перед своим народом. Нам не только были недоступны, но и чужды щегольство, всякого рода дорогие развлечения, ресторанные кутежи, пьяные поездки к цыганам, посещение публичных домов и т.д., чему были подвержены некоторые слои прежнего студенчества. У нас были и те преимущества, что мы лучше знали свой народ и условия его жизни. Мы не идеализировали и не презирали народ, готовясь честно и самоотверженно служить ему.

Наши настроения были просоветскими. Они являлись результатом не только отрицания прежних порядков, но и убеждения, что советская власть является революционной властью. Властью, которая организовала разгром дворянской и буржуазной реакции. Вырвала страну из мировой бойни, разрешила земельный вопрос, дала рабочим прогрессивное трудовое законодательство, социальное страхование, бесплатное медицинское обслуживание, бесплатное образование, преодолела экономическую разруху в стране, повысила жизненный стандарт трудящихся, заработная плата которых уже перешагнула дореволюционный уровень, дала стране новые кодексы, свидетельствующие о стремлении к правопорядку и революционной законности. Все эти революционные преобразования и еще более грандиозные планы привлекали наши симпатии и доверие к советской власти, и поэтому так велик был процент коммунистов и комсомольцев среди нас.

Партийная организация нашего университета была одной из самых многочисленных организаций в Москве. Она насчитывала в своих рядах более двух тысяч членов и кандидатов партии. Еще многочисленней была комсомольская организация; в ней состояло более трех тысяч студентов. Таким образом, партийно-комсомольская часть студенчества составляла почти половину всех учащихся университета. И среди беспартийного студенчества, которое в массе своей также состояло из детей рабочих, крестьян и служащих, тоже господствовали просоветские настроения. Многие из них в процессе учебы вступали в комсомол и в партию.

Антисоветские настроения были широко разлиты и упорно держались только среди студентов старших курсов физико-математического факультета и среди некоторой части педагогического персонала. Настроения физматовцев, где на старших курсах все еще преобладало старое студенчество, проявлялись в активной и организованной форме. Хорошо законспирированная группа студентов время от времени распространяла размноженные на стеклографе антикоммунистические листовки. В одной из них, например, по поводу внутрипартийных разногласий говорилось: — коммунистическая змея жалит собственный хвост. — Листовки эти носили следы политической незрелости и неопытности их авторов. В них было мало мысли и много желчной брани. Подобного рода листовки среди нового студенчества, конечно, не могли иметь успеха. Наоборот, они будили в нас только враждебное чувство к их авторам.

Новая молодежь принесла с собой в стены университета и новые настроения. Получив благодаря революции и советской власти право и реальную возможность серьезного образования, новая молодежь считала эту власть кровной своей властью и готова была преданно служить ей. Попытки отдельных педагогов использовать относительную академическую свободу, в ту пору еще существовавшую, для проповеди в своих лекциях антикоммунистической идеологии, среди нас не имели никакого успеха. Семена падали на каменистую почву.

На правовом факультете, где я учился, читал лекции по финансовому праву профессор П.П. Гензель. Большой эрудит и прекрасный лектор, он часто не мог сдерживать свои антисоветские настроения. В своих лекциях профессор Гензель критиковал финансовую политику советского правительства, особенно резко осуждая систему беспримерно высоких косвенных налогов в СССР. Партийная организация и деканат нашего факультета хорошо знали о подлинных настроениях профессора Гензеля, но вынуждены были терпеть его как крупного ученого. В 1926 году профессор Гензель был в научной командировке в Лондоне, где ему было присвоено Кембриджским университетом звание доктора права. Когда профессор Гензель вернулся в Московский университет, партийная организация нашего факультета даже организовала ему теплую встречу. В следующем году, однако, профессор Гензель будучи снова за границей, предпочел перейти на положение невозвращенца.

Другой крупный ученый и талантливый лектор, профессор Миньков, читавший курс судебной медицины, отличаясь крайней религиозностью (был старостой храма Христа Спасителя) и консерватизмом, не скрывал своего отрицательного отношения к новым порядкам. К нему "пролетарское студенчество", как и к профессору Гензелю, относилось настороженно, однако ценило и уважало их как ученых и лекторов.

Ряд других ученых старой школы, несмотря на явные попытки приспособиться к новым порядкам и подладиться к студенчеству, не пользовались таким уважением. Уснащение ими своих учебников и лекций ленинскими цитатами и заигрывание со студентами никого не могло ввести в заблуждение. Наоборот, беспринципность и подхалимаж этих ученых только усиливали недоверие и неприязнь студентов.

Ярко выраженными приспособленцами и подхалимами были профессор уголовного права Пионтковский, профессор административного права Калистратов, профессор политической экономии Любимов и некоторые другие.

Огромной популярностью и полным доверием среди студентов пользовались такие профессора-коммунисты, как историк М. Покровский, профессор государственного права, старый большевик и блестящий лектор Рейснер, профессор международного права Иоффе, академик Пашуканис, профессор западной истории Лукин, профессор экономполитики Бронский, профессор гражданского права Вольфсон, профессор истории партии Невский, профессор философии Сарабьян и ряд других.

Пользовался также полным доверием и всеобщим уважением студентов симпатичный и гуманный декан нашего факультета, старый большевик профессор Удальцов.

И совсем не пользовался уважением, ни среди профессуры ни среди студенчества, ректор университета А.Я. Вышинский. Вышинский обычно улыбался, но сквозь холодную, мертвую и фальшивую его улыбку проглядывало нечто хищное, наглое и трусливо порочное. И лекции его по уголовному процессу, несмотря на внешнюю логичность, гладкость и даже цветистость отдельных фраз, звучали фальшиво, не искренне, скользили поверху, не производя впечатления на слушателя и быстро утомляя его. Вышинский не глубокий человек и не ученый. Книги, трактующие вопросы советского права, появившиеся за его подписью в годы, когда он был в зените своей печальной славы, написаны им в той же мере, как "Краткий курс истории ВКП(б)" написан Сталиным (1).

Сразу после назначения его ректором университета Вышинский, достаточно имея и досуга и пособий под руками, принялся писать труд "О коммунизме". В 1923 году он закончил и напечатал свой "труд". Книжонка оказалась настолько безграмотной и бестолковой, что даже в те, сравнительно терпимые и невзыскательные годы, ее жестоко раскритиковали и изъяли из обращения. Не имея ни умных трудов, ни солидного партийного стажа, Вышинский, будучи ректором университета, чувствовал себя далеко не устойчиво и неуверенно. Он лавировал, пресмыкался, постоянно изображал на лице угодливую и заискивающую улыбку. Униженно ухаживал за студентами — членами университетского партбюро, лакейски извивался около М. Покровского, Крыленко, Пашуканиса, Иоффе и других, в ту пору важных коммунистических персонажей, читавших лекции в университете. За эту склонность Вышинского студенты присвоили ему кличку — "рыжий лакей". Кличка эта за ним оставалась вплоть до его скандального ухода из университета.

Характерно, что не только профессура и беспартийное студенчество, но и партийцы презирали своего ректора, не раз проваливая его кандидатуру при выборах в партийное бюро университета. В таких случаях Вышинский плаксиво напоминал, как он "на процессе эсеров участвовал в вынесении кровавых приговоров". Но это еще больше отталкивало от него; с мест слышались реплики: "Расскажи лучше, как в Туле в восемнадцатом году против большевиков выступал, сума переметная" (2).

В одном из своих тогдашних выступлений на партийном собрании университета Вышинский сказал: "Коммунизм - это кусок жареной свинины и хорошие сапоги". В ответ послышалось: "Это Охотнорядский коммунизм" (3). Аудитория отозвалась на реплику дружными аплодисментами и смехом, и дальше говорить Вышинскому не дали.

Мы недоумевали, как ничтожный Вышинский, при наличии в университете ряда крупных ученых - старых большевиков, был назначен ректором университета. Нам, конечно, и в голову не приходило, что этот головоногий человек в ближайшие годы совершит головокружительную карьеру и, развернув все свои "таланты" и способности, превратится из мелкого беспринципного приспособленца и проходимца в классического подлеца всесоюзного масштаба.

Объединение оппозиций

Впервые в истории большевистской партии осужденная на ХIV партсъезде так называемая "ленинградская оппозиция" не только не капитулировала, но, игнорируя постановления съезда стала на путь еще более ожесточенной борьбы со сталинской фракцией в ЦК партии. Два последующих года, отделяющих ХIV от ХV съезда, были годами лихорадочной идеологической и организационной подготовки оппозиции. Привлекая к себе и организуя вокруг единого нелегального центра все группы оппозиционно настроенных членов партии и комсомола как в центре, так и на периферии, "ленинградская оппозиция" быстро переросла во всесоюзную "объединенную" оппозицию. Во многих крупных городах оформляются группы оппозиционеров, создаются областные и районные нелегальные центры. Возродились и активизировались старые оппозиционные группировки и фракции Троцкого, Шляпникова, Сапронова и т.д. Все они координируют свою деятельность с объединенным московским центром, издают и распространяют нелегально Бюллетень оппозиции и другую литературу. В свою очередь сталинская фракция, господствовавшая в Центральном Комитете партии, в этот период проводит наряду с бешеной идеологической подготовкой лихорадочную организационную работу. С этой целью, вопреки сложившейся традиции ежегодного созыва партсъездов, Сталин, чтобы выиграть время перенес созыв ХV съезда с 1925 на конец 1927 года. Используя несравненно более выгодные позиции и преимущества, Сталин переключил всю мощь партийного и государственного аппаратов на борьбу с оппозицией. Он перегруппировывает и перемещает партийные кадры. Удаляет нежелательных работников из партаппарата, всюду ставит своих надежных людей. С пренебрежением относясь к массе, он делает ставку на аппаратчиков. Наряду с партийным аппаратом он также укрепляет своими людьми органы ОГПУ и управление Красной армии, беспощадно изгоняя оттуда сторонников оппозиции. Сталин не только шантажирует, шельмует и травит оппозицию, но всюду отстраняя ее людей от работы, морально изолирует и бьет их по брюху, обрекая на голод и материальную нужду их семьи. Эти сталинские методы собственно и решили исход борьбы на ХV съезде. Еще задолго до открытия съезда легко было предугадать, что специально подобранный состав делегатов съезда примет те решения, которые будут угодны его организатору - Сталину. Несмотря на всю свою незначительность, Сталин сумел расколоть костяк старой большевистской гвардии. Сумел бросить их на борьбу друг с другом. Усилиями одной группы он дискредитировал и морально изолировал другую группу старых большевиков, а затем на следующем ХVI партсъезде расправился и с этой последней, расчистив таким образом себе путь к безраздельной личной диктатуре.

Борьба в университете

В январе месяце 1926 года, сразу же после окончания зимних каникул, было созвано общеуниверситетское партийное собрание. На повестке дня стоял один вопрос: итоги ХIV партийного съезда. Докладчик Мануильский с большим подъемом подверг острой критике "раскольников и дезорганизаторов" Зиновьева, Каменева и других лидеров "новой оппозиции".

В открывшихся прениях по докладу один за другим выступали активисты, произнося лояльные, одобряющие "целиком и полностью" решения партсъезда, речи. Но вот на сцену вскочил одетый в кожаную тужурку с орденом Красного Знамени в петлице студент правового факультета армянин Аганесов:

— Докладчик Мануильский, которого Ленин заклеймил в свое время как карьериста, не жалея грязных красок пытался здесь опорочить и оклеветать костяк нашей партии - старых большевиков, ближайших соратников, друзей и учеников Ленина товарищей Зиновьева, Каменева, жену Ленина Надежду Константиновну и многих других. Этот бессовестный человек охаял колыбель нашей революции — Ленинград и его пролетариев — большевиков, мужественно вставших на защиту Ленинизма и революционных завоеваний от покушения Сталина и таких вот (указывает на Мануильского) партийных бюрократов и карьеристов...

В зале поднимается шум, председатель непрерывно потрясает колокольчиком, Аганесов жестикулирует, кричит, но его голос тонет в нарастающем шуме. Наконец, убедившись, что говорить ему больше не дадут, он, погрозив кулаком в сторону Мануильского, спрыгнул со сцены и все еще продолжая что-то выкрикивать, направился к своему месту.

Вслед за ним выступил бывший член ЦК комсомола студент физмата, Мелнайс. В противоположность темпераментному Аганесову, латыш Мелнайс говорит спокойно, убедительно:

— Оценивая Ленинское наследство, Сталин пришел к странному заключению, что главное в марксизме-ленинизме - это учение о диктатуре пролетариата. Но диктатура пролетариата является не самоцелью, а только временным и далеко не единственным средством для достижения высоких идеалов трудящихся, то есть социализма. И если вообще допустимо говорить о главном в учении Маркса и Ленина, то само собой очевидным является, что достижение этих идеалов, то есть преобразование современного общества на социалистических началах, и есть основное содержание, главная цель и смысл учения Маркса и Ленина. Профанация Сталиным учения Маркса и Ленина является не случайной и не ограничивается только возведением диктатуры, то есть насилия, в самоцель и главное содержание ленинизма. Сталин так же примитивно подходит к решению и других коренных вопросов марксизма-ленинизма. Его мелкобуржуазная теорийка о построении социализма в одной стране является тем острым блюдом, о котором предупреждал в своем Завещании Ленин...

Мануильский вскочил с места и прерывающимся голосом выкрикнул:

— Кто дал вам право разглашать партийную тайну?

— Во-первых, я говорю на партийном собрании, а, во-вторых, кто дал вам право скрывать от партии Завещание Ленина? — и, повернувшись к собранию, Мелнайс тем же ровным голосом продолжал, — И Маркс и Ленин учат, что построение социалистического общества является делом многих поколений и всех народов мира. А вот Сталин хочет построить социализм немедленно, при этом в одной нищей стране, где люди ходят еще в лаптях и в большинстве живут под соломенными крышами. Этот лапотный и соломенный социализм Сталина ничего не имеет и не может иметь общего с научным социализмом Маркса, Энгельса и Ленина. Эта примитивная и вредная теорийка свидетельствует о национальной ограниченности и неверии Сталина в силы интернационального пролетариата и неизбежность мировой революции, в результате победы которой только и возможно построение социалистического общества ...

Выступлением Аганесова и Мелнайса началась открытая и организованная борьба "новой" или "лениградской", а затем "объединенной" оппозиции в стенах университета. На этом первом собрании, обсуждавшем итоги ХIV партсъезда, наряду с официальной резолюцией, одобряющей все решения съезда, оппозиционеры выступили со своей резолюцией, приветствовавшей "мужественных большевиков Ленинграда и их вождей, Зиновьева, Каменева, Евдокимова, Бакаева и других". При голосовании эта последняя резолюция собрала всего лишь около тридцати голосов. Примерно столько же коммунистов воздержалось от голосования.

Вслед за этим общеуниверситетским партийным собранием происходили собрания студенческих партячеек, на которых зачитывались стенографические записи выступлений на съезде. В этих стенографических записях, со всей остротой отражавших разногласия и ожесточенную борьбу партийных верхов, мы находили достаточно материалов для размышлений и выводов. Наши симпатии были конечно на стороне "униженных и оскорбленных". Там были наиболее значительные и яркие фигуры. Там был цвет Ленинской гвардии, основной идейный и моральный капитал большевистской партии. Но при сложившемся соотношении сил и чудовищно возросшем влиянии партийной бюрократии, ее бесчестных и жестоких методах в борьбе с инакомыслящими, мы не сомневались, что оппозиция будет разгромлена. Мы знали также, что вслед за разгромом, по примеру 1923 года последуют жестокие чистки, исключения, травля и аресты. Поэтому, в отличие от 1923 года, сейчас в оппозицию шли не все, а только наиболее решительные, мужественные, идейные и жертвенные элементы. Шли в большинстве студенты с лучшими показателями академической успеваемости, с более солидным относительно других партийным или комсомольским стажем, в массе своей рабочие или выходцы из рабочей среды. Было среди нас много участников гражданской войны, ряд лиц, награжденных боевыми орденами Красного Знамени и т.д.

В отличие от прежних оппозиций, которые возникали и проявляли свою деятельность в условиях относительной терпимости и более или менее широкой внутрипартийной демократии, обеспечивавшей возможность свободного обмена мнений, наша оппозиция возникла в условиях еще невиданного в истории партии зажима, нетерпимости, фальсификаций, когда партийная бюрократия стала квалифицировать всякое несогласие членов партии с ее линией как тягчайшее партийное и государственное преступление. В этих условиях, для защиты и пропаганды своих взглядов оппозиция вынуждена была прибегать к "двурушничеству", к фракционным и нелегальным методам борьбы.

Техника конспирации была хотя и несложной, но она обеспечивала регулярную информацию и целеустремленность действий групп и отдельных оппозиционеров. Нелегальная сеть строилась параллельно существовавшей в университете структуре парторганизаций. Первичной парторганизацией у нас была отделенческая ячейка. На нашем факультете советского права существовали, например, четыре партячейки. Ячейка хозяйственно-правового отделения, судебного отделения, административного отделения и международного отделения. Ячейка объединяла коммунистов-студентов и преподавателей всех курсов данного отделения. На каждом курсе было три-четыре академических группы, по двадцать-тридцать студентов. А на всех четырех курсах отделения таких групп было двенадцать-шестнадцать, с общим количеством учащихся от трехсот до четырехсот человек. Процент коммунистов на нашем факультете был много выше, чем на других факультетах. Коммунисты у нас составляли около половины всех учащихся.

Наши отделенческие ячейки не имели между собой связи, а подчинялись непосредственно общеуниверситетскому партбюро. Такая структура была и на других факультетах. Так же строилась и комсомольская организация.

В соответствии с этим создавалась и нелегальная сеть оппозиции. На каждом отделении, где было хотя бы несколько оппозиционеров (а они вскоре были всюду), был организатор. Иногда он выбирался местной группой, а чаще назначался. Организатор был связан с общеуниверситетским подпольным бюро оппозиции, а последнее имело связь с районным бюро и т.д.

Общеуниверситетское бюро оппозиции имело отделы: организационный, пропагандистский (с подотделом печати) и вневузовской работы.

Секретарем университетского бюро оппозиции на протяжении двух лет (1926—28) был студент нашего факультета, член партии с 1917 года, бывший бакинский рабочий и красный партизан, награжденный за боевые заслуги в годы Гражданской войны орденом Красного Знамени, Аганесов.

Кульпропом был студент третьего курса физико-математического факультета, член партии с 1918 года, бывший член ЦК ВЛКСМ Мелнайс. Членами бюро были: член партии с 1911 года студент Жуков, член партии с 1918 года орденоносец Тутихин, член партии с 1918 года орденоносец Викторов. Позже, когда начались аресты, было создано параллельное или резервное бюро из трех человек, в котором состояли аспирант и два студента из числа скрытых оппозиционеров.

По такой же примерно схеме строилась нелегальная сеть и в комсомоле. Разница заключалась только в том, что нелегальная сеть комсомольцев не распространялась за пределы университета. В отличие от Ленинграда, в Москве никаких нелегальных центров в комсомоле не было. Совместная учеба и оппозиционная деятельность весьма сближали коммунистов и комсомольцев университета. В это время между ними заметно стирались грани. Те и другие нередко участвовали на совместных нелегальных собраниях, читали и распространяли Ленинградскую правду, Бюллетень оппозиции и другой печатный материал оппозиции.

Наряду с лицами, открыто выступавшими на партийных и комсомольских собраниях в защиту взглядов оппозиции, были и законспирированные оппозиционеры, которым до времени рекомендовалось оставаться в тени. Особенно это рекомендовалось членам университетского и отделенческих партбюро, лицам, умеющим печатать на пишущих машинках (чтобы легче было их использовать для размножения нелегальных материалов), пропагандистам, которых по путевкам райкома обычно посылали с докладами на фабрики и заводы, где они могли бы выступая с официальных позиций, по возможности объективно излагать суть разногласий в партии и т.д.

В числе таких скрытых оппозиционеров долгое время находился и я. Количество этих скрытых оппозиционеров (Сталин называл их двурушниками) постоянно колебалось, достигая иногда половины и более общего количества оппозиционеров.

Такая тактика облегчала инфильтрацию партийного аппарата, благодаря чему оппозиция была не только в курсе всех планов и мероприятий "аппаратчиков", но порою и под сенью этого аппарата могла успешно проводить свою деятельность.

Наряду с открытыми и скрытыми оппозиционерами, значительная часть коммунистов и комсомольцев, не принимая прямого участия в деятельности оппозиции, относилась сочувственно к этой деятельности. Охотно читала распространяемые оппозицией печатные материалы, оказывая порой косвенную помощь денежными пожертвованиями, информацией и т.д. По многим соображениям не решаясь связать свою судьбу с оппозицией, некоторые из них, для видимости голосовали против, другие воздерживались от голосования и голосовали за так называемую буферную позицию группы Шкловского.

За группой сочувствующих шла значительная группа нейтральных или безразличных, которую обе стороны называли болотом. Безучастно относясь к внутрипартийной борьбе, эти люди обычно ворчали:

— Не мешайте нам работать и учиться. Верхи без нас заварили кашу, без нас и расхлебают.

За исключением этих групп оставалась более или менее незначительная группа (во всяком случае, количественно не превышавшая оппозицию накануне ХV партсъезда) убежденных и активных сторонников сталинско-бухаринского ЦК, которая, будучи по своим моральным и духовным качествам значительно ниже оппозиции, благодаря силам инерции, косности и аполитичности широких партийных масс, наличию в их руках партийного и полицейского аппарата, смогла вести успешную борьбу с оппозицией.

В феврале 1926 года я посетил первое нелегальное собрание. На нашем факультете училась жена старого большевика, известного в ту пору журналиста Сосновского. Сосновский и его жена примыкали к оппозиции. Мы попросили Сосновскую поговорить с мужем, не смог бы он посетить наш небольшой кружок вполне надежных людей. Сосновский дал согласие и через несколько дней встреча состоялась. Собрание происходило в нашем студенческом общежитии на Ильинке. Присутствовали четырнадцать человек, в том числе две девушки. Все участники собрания были студенты нашего факультета. Чтобы не привлекать внимания свет в комнате не зажигался и разговор велся вполголоса. Тесно усевшись на койках, мы затаив дыхание жадно слушали интересный и волнующий рассказ Сосновского "О заговоре Сталина" и борьбе ленинградских большевиков. Хотя мы в темноте и не видели лицо Сосновского, но его искренние слова и задушевные нотки в голосе, неподдельная тревога за судьбы партии и революции, чрезвычайно похвальный отзыв Ленина о нем, внушали нам симпатию и полное доверие к этому умному и бескорыстному революционеру.

Большинство участников собрания были настроены воинственно.

— Во главе Ленинграда, — говорили мы, — стоит цвет партии. Там председатель Исполкома Коминтерна Зиновьев, там жена Ленина и сотни выдающихся старых большевиков. С ними флотские и армейские большевики и весь пролетариат Ленинграда, почему они не вышвырнут сталинцев, не создадут Ленинградскую Коммуну, почему ленинградская радиостанция не зовет народ на борьбу со Сталиным?

— Но это развяжет гражданскую войну, — возражал Сосновский.

— Никто против Ленинграда и старых большевиков воевать не станет. Ленинград - символ нашей революции. Сталин не сумеет поднять против него партию и армию. Он струсит, будет искать компромисса и в конце концов капитулирует. А если даже и нет, то сегодня у нас есть возможность гражданской войны, а завтра и этого не будет.

Такие настроения доминировали в нашем кружке, мы просили Сосновского сообщить о них "кому следует" и обещали полную поддержку Ленинграду. Собрание длилось более двух часов. Провожая Сосновского мы тянулись к нему в темноте, благодарили, крепко пожимая его руку, а одна из девушек даже поцеловала, при этом под общий сдерживаемый смех произнесла — не бойтесь, не очень безобразная.

После ухода Сосновского мы еще долго не расходились, находясь под влиянием его речей. В груди звенели какие-то струны возвышенной, чистой и бодрой музыки. Они будили волю к действию и жертвенности. Будили гордость за себя и своих собравшихся здесь товарищей, готовых бороться и принести в жертву многое, быть может, и самую жизнь, за правду, народ, его партию и революцию. С такими чувствами не хотелось оставаться наедине.

Обсуждая вопросы тактики, мы договорились не заявлять до поры до времени публично о своей принадлежности к оппозиции, а вести пропаганду ее взглядов и распространение печатных материалов исподволь.

Вскоре на улице я встретил студента института Востоковедения грузина С., с которым учился на рабфаке. После обычных приветствий и пары антисоветских анекдотов С. оглянулся и, понизив голос, сказал:

— Если ты еще не превратился в хвост нашего кавказского ишака, могу угостить тебя ха-арошим нелегальным собранием. Был уже! Что ты говоришь? Я так и думал, что ты до конца останешься честным человеком. Теперь слушай и запоминай — привыкай к роли несгибаемого подпольщика-революционера.

И С. назвал мне квартиру и номер дома по Яузской улице и время собрания.

— Можешь привести с собой нескольких своих приятелей, только не весь университет и не больше половины провокаторов.

Затем С. перестал шутить и рассказал мне, что Сталин убил известного кавказского боевика Камо. "Камо много знал о прошлой и настоящей деятельности Сталина и в последние годы страшно его ненавидел. Камо был искренне привязан к Ленину и к Крупской, с которыми был много лет лично знаком. После смерти Ленина он был в Москве, не раз посещал Крупскую, а затем, вернувшись на Кавказ, говорил в тесном кругу старых друзей, что "Сталин помог умереть Ленину". Камо точил кинжал против Сталина. Очевидно "разбойник" что-то пронюхал и опередил Камо. Как трусливый и подлый шакал, он не просто убил, а организовал "несчастный случай". В пустынном месте на Военно-Грузинской дороге, когда Камо ехал на велосипеде встречный грузовой автомобиль "случайно" столкнулся с ним. Наши кавказцы единодушно говорят, что это дело рук Сталина. И Буда так думает. Какой Буда? Тот самый легендарный Буду Мдивани, который в Гражданскую войну, отдавая приказ о наступлении на Баку, сказал:

— Я Будой не буду, если завтра в Баку не буду.

В назначенное время я пришел на собрание в обществе четырех студентов нашего университета. Конспирации ради, к дому мы подходили поодиночке. В подъезде нас встретил С. и проводил в комнату. В небольшой узкой комнате уже было человек пятнадцать студентов. Некоторые сидели на койке и стульях, а большинство уселось вдоль стен прямо на полу. Представляя нас, С. по обыкновению балагурил:

— Внимание, нас осчастливили своим посещением товарищи Роброй, Роб-Зарой и другие представители индусского пролетариата. Занимайте, дорогие гости, почетную ложу слева.

Мы уселись на полу вдоль левой стены.

Вскоре пришел высокий, худой человек в золотых очках с серой жидкой бородкой. Студенты дружно приветствовали его, называя "товарищ профессор". Профессор недавно возвратился из заграничной командировки. Он был в Германии и Франции. О своих впечатлениях, вынесенных из этой поездки, профессор дельно и увлекательно рассказал нам. Говорил о стабилизации капитализма, росте производства, ценах и заработной плате, о жилищных и бытовых условиях жизни западноевропейского пролетариата. Говорил о стачках и незначительном влиянии коммунистических партий, где "мало подлинных пролетарских революционеров, а преобладает всякого рода мелкобуржуазный сброд". Очень похвально отзывался о группе Рут Фишер - Маслов в Германской Компартии, а на вопрос о А. Коллонтай заявил:

— Коллонтай для революции - потерянный человек. Она растеряла революционный багаж, обабилась. Наряды, спокойная мещанская жизнь и уродливая чувственность стареющей женщины ее целиком поглотили.

Это было самое многолюдное нелегальное собрание, которое я посетил в 1926 году. После него я бывал не раз на нелегальных совещаниях и собраниях, но на них обычно присутствовал узкий круг лиц — пять, семь, максимально двенадцать человек, хорошо знающих друг друга студентов. Чаще всего это были или студенты нашего факультета, или друзья по землячеству. Многолюдные собрания оппозиционеров стали созываться с 1927 года.

В первой половине 1926 года организованные группы оппозиционеров были уже на всех факультетах и отделениях. С этого времени и вплоть до 1928 года в университете не было ни одного партийного или комсомольского собрания, на котором не выступали бы оппозиционеры. Выступления их были заранее подготовлены и продуманы. Выступали наиболее развитые и авторитетные студенты. Один, вооружившись фактами и цифрами, критикует политику партии в области жилищного строительства, другой, цитируя Ленина, толково и остро критикует бюрократический централизм в партии и т.д. Оппозиционеры в большом количестве распространяли в университете редактируемую членом Исполкома Коминтерна, оппозиционером Сафаровым газету Ленинградская правда, которая вела систематическую и резкую критику сталинской фракции ЦК. Распространяли также свой университетский бюллетень На ленинском пути. Бюллетень печатал общую и местную хронику, коротенькие фельетоны, заметки и сообщения о ходе внутрипартийной борьбы среди московского студенчества и т.д. Много внимания бюллетень уделял персоне Сталина. В заметках и фельетонах он изображался как нечистоплотный, не брезгающий никакими средствами карьерист. Однажды мне (я состоял в редакционной тройке бюллетеня) передал Аганесов напечатанную на машинке коротенькую заметку за подписью "Н. Н." В заметке сообщалось, что Сталин, после удаления Троцкого из Наркомата военных дел имел в виду посадить туда своего бесцветного собутыльника и соучастника военной оппозиции 1919 года, Клима, но против этого возражали правые в Политбюро. Вынужденный им уступить, Сталин не успокоился и настоял не переводе Ворошилова с Северного Кавказа на пост командующего Московским военным округом, чтобы "на всякий случай" иметь московский гарнизон в надежных руках. После этого он решился "иными средствами" захватить наркомат военных дел. Заметка явно намекала на убийство Фрунзе. Для нашей редакционной тройки это была совершенно неожиданная версия (Б. Пильняк опубликовал свою Повесть о непогашенной луне значительно позже). Мы колебались, не решаясь ее печатать. Только после переговоров редактора бюллетеня с Аганесовым заметка была все же напечатана. Кто был ее автором, мы так и не узнали.

В числе других заметок и фельетонов о Сталине был также напечатан фельетон "Огурец", в котором рассказывалось о физическом уродстве Сталина. Автор фельетона, наш студент, принимая участие в школе по ликвидации безграмотности на фабрике Москвошвей, где обычно изготовлялась одежда и головные уборы для советских вождей, узнал, что Сталин и Молотов имеют уродливые головы. В то время как окружность нормальной мужской головы составляет 55-58 сантиметров, Молотов имел тыквообразную голову окружностью в 67 сантиметров. В противоположность ему, сталинская голова напоминает огурец, ее окружность составляет всего лишь 49 сантиметров.

На ленинском пути был весьма скромный бюллетень, содержавший обычно от двух до четырех страничек печатного на машинке текста. Тираж его был сначала тридцать-сорок экземпляров, затем, когда размножение его наладили на стеклографе (4), он доходил до двухсот и более экземпляров. Несмотря на скромное оформление, бюллетень пользовался большим успехом и популярностью среди студентов.

Примечания:

1. Профессор советского права С.С. Студеникин, вместе с которым мы учились на рабфаке и в университете, при встрече со мной в 1941 г. говорил, что он состоит в "бригаде" Вышинского. На мой вопрос, чем занимается эта бригада, Студеникин ответил: "Льем воду на мельницу Андрея Януаровича".
2. Вышинский вступил в Коммунистическую партию в 1920 году. Еще в 1918 году он активно выступал против большевиков с меньшевистских позиций.
3. До революции мелкие торгаши из "Охотного ряда" в Москве являлись опорой реакционной черной сотни.
4. Муж нашей студентки, сочувствовавшей оппозиции, работал зав. секретной частью одного учреждения. В этой секретной части он и печатал для нас бюллетень.

Смотри также:
И.М. Павлов. Записки оппозиционера - Воспоминания впечатления и встречи. Часть 3. Бюрократические махинации на Кубани - На моем заводе - Я знакомлюсь с "Платформой 46-ти" - Рабочее сопротивление - Троцкий
(14 марта 2001 г.)
И.М. Павлов. Записки оппозиционера. Воспоминания впечатления и встречи. Часть 2. Партизаны - Победа красных - Рабочий факультет - Партийно-комсомольские дискуссии в 1923 году
( 21 февраля 2001 г.)
И.М. Павлов. Записки оппозиционера. Воспоминания впечатления и встречи - Часть 1. Детство и семья - 1917 год - Белая власть - Сопротивление
( 10 февраля 2001 г.)
И.М. Павлов. Записки оппозиционера. Воспоминания впечатления и встречи - Предисловие американского историка Д. Керанса
( 10 февраля 2001 г.)
И.М. Павлов. Записки оппозиционера. Воспоминания впечатления и встречи - Предисловие к публикации
( 10 февраля 2001 г.)

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site