www.wsws.org/ru/2002/mai2002/med2-m08.shtml
Наука и Сталин
Несколько глав книги описывают процесс организации разработки советского ядерного оружия: мобилизацию молодых ученых, строительство секретных академических городов силами заключенных, основание лабораторий, экспериментальных заводов и испытательных полигонов. Ясно, что молодые ученые, многие — евреи по национальности, были в 1940-е и 50-е годы воодушевлены победой над фашистской Германией и прилагали все свои знания и энергию к работе над советской атомной бомбой. Они полагали, что в условиях, когда США уже применили атомную бомбу против Японии (а также для того, чтобы попутно запугать СССР), их работа обеспечит мир и безопасность советского народа. Многочисленные воспоминания советских ученых того периода показывают их глубокий советский патриотизм и искреннюю веру в справедливость и целесообразность своей работы.
Это сложная и многосторонняя тема, связанная с противоречивой ролью сталинистского режима в советском обществе. Однако Медведевы оставляют моральные и политические аспекты отношений между советскими учеными и правящей бюрократией вне своего внимания. Они концентрируются целиком на организационных вопросах и настаивают на том, что успехи советской науки в тот период коренятся в могуществе Сталина и тоталитарном характере советского режима: «В СССР мобилизация ученых для той или иной государственно-важной задачи была делом более простым [чем в Америке — Ф.К.]» (1).
Впрочем, чуть дальше Жорес Медведев, биолог по профессии, вынужден более корректно описать последствия тоталитарного правления в науке: «Когда я вернулся в Москву к 1 октября (1948 г.), разгром генетики по всей стране был уже закончен. Все критики Лысенко были уволены со своих постов... Псевдонаучные концепции и течения захватывали ведущие позиции и в других областях знания (в физиологии, микробиологии, химии, кибернетике), отбрасывая их на десятки лет назад... Отрицательные практические последствия этого многолетнего господства псевдонауки в СССР распространились на еще дольший срок» (2).
Троцкий о культуре
В книге Преданная революция Лев Троцкий такими словами описал положение в науке и культуре в сталинском СССР, как оно сложилось к середине 1930-х годов:
«В процессе борьбы против партийной оппозиции, литературные школы оказались одна за другой задушены. Дело шло, впрочем, не об одной литературе. Во всех областях идеологии производилось опустошение, тем более решительно, что на большую половину бессознательное. Нынешний правящий слой считает себя призванным не только политически контролировать духовное творчество, но и предписывать ему пути развития. Безапелляционное командование распространяется в одинаковой мере на концентрационные лагери, агрономию и музыку. Центральный орган партии печатает анонимные директивные статьи, имеющие характер военных приказов, по архитектуре, литературе, драматическому искусству, балету, не говоря уже о философии, естествознании и истории».
«Бюрократия суеверно боится того, что не служит ей непосредственно, как и того, что ей непонятно. Когда она требует связи между естествознанием и производством, она — в широких масштабах — права; но когда она повелевает, чтобы исследователи ставили себе только непосредственные практические цели, она грозит закупорить наиболее ценные источники творчества, в том числе — и тех практических открытий, которые чаще всего появляются на непредвиденных путях. Наученные горьким опытом естественники, математики, филологи, военные теоретики избегают широких обобщений — из страха, что какой-нибудь "красный профессор", чаще всего невежественный карьерист, грозно одернет новатора притянутой за волосы цитатой из Ленина и даже из Сталина. Отстаивать в таких случаях свою мысль и свое научное достоинство значит наверняка навлечь на себя репрессии».
«Но неизмеримо хуже обстоит дело в области общественных наук. Экономисты, историки, даже статистики, не говоря уже о журналистах, больше всего озабочены тем, как бы хоть косвенно не попасть в противоречие с сегодняшним зигзагом официального курса. О советском хозяйстве, о внутренней и внешней политике можно писать не иначе, как прикрывши тыл и фланги банальностями из речей "вождя" и поставив себе заранее задачей доказать, что все идет именно так, как должно идти, и даже лучше того. Хотя стопроцентный конформизм и освобождает от житейских неприятностей, зато он влечет за собою самую тяжкую из кар: бесплодие» (3).
Вопрос, на который следовало дать более конкретный ответ в этой книге, состоял бы в выяснении того, какую роль в успехах советских ученых сыграл их искренний энтузиазм и вера в идеалы социализма, и какие заслуги можно приписать бюрократическому командованию наукой. Сам централизованный характер советской науки проистекал из основ планового хозяйства, ставших результатом революции и активности масс. Бюрократия же больше мешала, нежели помогала. Страшась любой угрозы своим привилегиям, она препятствовала как действительному развитию планирования, так и свободному развитию концентрированных усилий советских ученых. Если советской наукой и были совершены какие-то достижения, даже прорывы мирового масштаба, то главным образом не благодаря, а вопреки усилиям сталинского режима. Точно так же как победа над фашизмом — продукт не «гениальности» Сталина, а результат мужества и самопожертвования миллионов простых советских граждан на полях сражений и в тылу у заводских станков.
Банкротство бюрократического режима и его неприятие всеми слоями советского общества — в особенности сообществом творческой и научной интеллигенции — стало очевидным в 70-80-е годы. Но корни этого непримиримого конфликта уходят в глубины советской истории, в эпоху Сталина. Братья Медведевы как будто не хотят замечать этого коренного факта, упрощая и идеализируя отношения между советскими массами и бюрократией.
В отличие от этой фальшивой и чрезмерно благостной картины, Троцкий, связывая воедино вопросы о социальном неравенстве, необходимости возрождения советской демократии и расцвете культуры, писал в 1936 году: «Рост могущества и независимости бюрократии, однако, не беспределен. Есть исторические факторы, которые сильнее маршалов и даже генеральных секретарей. Рационализация хозяйства немыслима без точного учета. Учет непримирим с произволом бюрократии. Заботы о восстановлении устойчивого, то есть независимого от "вождей" рубля, навязываются бюрократии тем обстоятельством, что ее самодержавие приходит во все большее противоречие с развитием производительных сил страны, как абсолютная монархия стала, в свое время, несовместимой с развитием буржуазного рынка...»
«Прогрессивная роль советской бюрократии совпадает с периодом перенесения важнейших элементов капиталистической техники в Советский Союз. На заложенных революцией основах совершалась черновая работа заимствования, подражания, пересаживания, прививки. О каком-нибудь новом слове в области техники, науки или искусства пока еще не было и речи. Строить гигантские заводы по готовым западным образцам можно и по бюрократической команде, правда, втридорога. Но чем дальше, тем больше хозяйство упирается в проблему качества, которое ускользает от бюрократии, как тень. Советская продукция как бы отмечена серым клеймом безразличия. В условиях национализованного хозяйства качество предполагает демократию производителей и потребителей, свободу критики и инициативы, т.е. условия, несовместимые с тоталитарным режимом страха, лжи и лести».
«За вопросом о качестве встают более сложные и грандиозные задачи, которые можно обнять понятием самостоятельного технического и культурного творчества. Древний философ сказал, что отцом всех вещей является спор. Где свободное столкновение идей невозможно, там нет и творчества новых ценностей. Правда, революционная диктатура, по самой сути своей, означает суровые ограничения свободы. Но именно поэтому эпохи революций никогда не были непосредственно благоприятны для культурного творчества: они только расчищали для него арену. Диктатура пролетариата открывает человеческому гению тем более простора, чем более она перестает быть диктатурой. Социалистическая культура будет расцветать только по мере отмирания государства. В этом простом и непреклонном историческом законе заложен смертельный приговор для нынешнего политического режима СССР. Советская демократия не есть требование отвлеченной политики, еще менее — морали. Она стала вопросом жизни или смерти для страны» (4).
Фетиш государства
В своих прошлых книгах Рой Медведев осуждал Сталина за насаждение великорусского шовинизма и выдвигал интернационализм Ленина как пример правильной национальной политики. В этой книге братья Медведевы полностью поменяли свою оценку. Согласно их теперешнему пониманию, сила Советского Союза заключалась в жестком централизме московской бюрократии и Сталина лично.
Сравнивая демократическую национальную политику Ленина со сталинской политикой насильственной русификации и подавления всех национальных устремлений народов СССР, Жорес Медведев пишет, что, если бы в создании СССР в 1923 году был бы принят проект Сталина, а не Ленина, то «это безусловно повело бы к более быстрой экономической, политической и этнической интеграции страны. Вместе с ускоренной русификацией происходило бы и реальное формирование "советского народа" по типу американского, не имеющего этнической основы» (5).
Медведевы демонстрируют в одной фразе удивительное невежество в отношении истории России, Европы и Америки. Соединенные Штаты Америки были созданы путем добровольной иммиграции людей различных национальностей в одну страну. Выходцы из Англии, Германии, Ирландии, Италии, России страстно хотели стать американцами, что для них было тождественно обретению личной и национальной независимости. В сравнении с этим развитие Советского Союза происходило в условиях, когда память о национальном угнетении царского режима была еще очень сильна. Настоящая «переплавка» и объединение различных национальностей в СССР была бы обеспечена именно путем предоставления больших национальных свобод прежним царским окраинам в рамках советской демократии. Именно в этом и состоял «американский» путь для Советского Союза. Но восторжествовал не ленинский, а именно сталинский путь «ускоренной русификации».
На нем и лежит главная ответственность за рост национального сепаратизма в последние годы существования СССР, что, как можно предполагать, и является исходной точкой для просталинистского рецепта Жореса Медведева, который ставит все с ног на голову.
В Европе объединение различных районов и провинций в крупные национальные государства происходило прежде всего на базе мощного развития торговых и культурных связей, расширения рынков, производственного роста. По мере дальнейшего развития капитализма национальные государства оказались в тупике. Производительные силы Европы, Японии и Северной Америки уже к концу XIX века переросли национальные границы; в августе 1914 года это противоречие вылилось во взрыв Мировой войны. В итоге четырехлетней бойни рухнули четыре империи: Российская, Германская, Австро-Венгерская и Османская.
Благодаря интернационалистской и классовой политике Ленина и большевиков из развалившихся четырех лишь одна бывшая Российская империя была собрана почти полностью в одно политическое и хозяйственное целое и на новых революционных рельсах продвинулась вперед в экономическом и культурном отношениях. В первые годы после революции Советские республики притягивали к себе сочувствие и поддержку трудящихся масс в окружающих странах именно благодаря большевистской политике, ориентированной в сторону развития культурной автономии и обеспечения хозяйственного подъема в недавних национальных провинциях.
Лишь по мере постепенного роста бюрократического самоуправства Кремля устои солидарности советских народов все более расшатывались, усиливая их общее отчуждение от централизованной власти. На рубеже 1980-90-х годов бюрократические элиты всех мастей и национальностей воспользовались растерянностью советского рабочего класса и растащили СССР на куски. Еще раз подчеркнем, что именно политика централизма и русификации по рецепту братьев Медведевых способствовала краху СССР, а сейчас ведет к подобным результатам в рамках самой России, давая дополнительные аргументы для демагогии местным сепаратистским элитам. Вкратце заметим, что хозяйственные связи между Москвой и провинциями России (а также другими республиками СНГ) продолжают ослабевать, а центробежные тенденции местных элит набирают силу.
В главе «Сталин как русский националист» Жорес Медведев пытается выдвинуть концепцию, согласно которой отсутствие советского патриотизма являлось важнейшей причиной развала СССР. Впрочем, эта концепция остается явно недоказанной. Вот, например, описывая «причины тяжелых поражений Красной Армии в 1941 и в 1942 годах» Ж. Медведев заявляет, что «одной из них, может быть, не самой главной, являлось отсутствие у большинства людей, особенно крестьян, составлявших большинство среди рядовых красноармейцев, "советского патриотизма"» (6).
Ж. Медведев здесь скромно оставляет в тени «самые главные» причины, отложившиеся в памяти масс и способствовавшие распаду СССР. Мы перечислим их вместо него: насильственная сплошная коллективизация и раскулачивание с 1928 до 1933 год; страшный голод украинского крестьянства в 1932 году; постоянные политические репрессии конца 1920-х и в 1930-е годы, соорудившие стену недоверия между массами народа и кремлевской верхушкой; преследование и затем массовое истребление старых большевиков, социалистически мыслящей интеллигенции и красного офицерства; гибельная политика Коминтерна в Европе (а именно: теория «социал-фашизма», расколовшая рабочее движение перед угрозой фашизма), которая привела к победе Гитлера; политика «Народных Фронтов» в 1935-1938 годы, приведшая к поражению революций в Испании и Франции и открывшая дорогу Второй мировой войне. Если и имеет смысл говорить об «отсутствии советского патриотизма», то рассматривать это надо в качестве причины, а не как последствие сталинской национальной (и всякой другой) политики.
Бухарин и Троцкий
Некоторый интерес представляет глава о Николае Бухарине, написанная Роем Медведевым. В своих прошлых книгах, включая и отдельную книгу о последних годах Бухарина, которую Медведев выпустил на Западе в 1980 году, автор с теплотой описывал фигуру Бухарина и идеи «правого коммунизма». Сейчас автор поменял оценку и детально описывает моральное опустошение Бухарина в последние годы его жизни: его унизительное восхваление Сталина, предательство своих бывших товарищей и учеников, интеллектуальную трусость, схоластику и бесплодие Тюремных тетрадей Бухарина и т.д.
Медведев справедливо обвиняет Бухарина в догматизме, хотя и дает этому крайне фальшивое объяснение: «Трудно было бы назвать книгу Бухарина сколько-нибудь значительным произведением. Работая в тюремной камере, Бухарин был вдвойне не свободен. Он не мог, не хотел и не был способен выйти за пределы марксистской догматики или даже более узкой советско-марксистской догматики» (7). Вопрос здесь надо ставить совершенно иначе: Бухарин до самого конца так и не смог отказаться от собственного теоретического оправдания сталинизма, который был сформулирован им в виде теории о возможности построения социализма в отдельной стране. Основанная на полном отвержении азов марксистской социологии, это самая что ни есть безжизненная догматика сталинизма.
Впрочем, гораздо больше желчи Медведев изливает по адресу Троцкого. В книге о белых пятнах истории братья Медведевы нашли место лишь для следующего обвинения Троцкого в «догматизме», то есть, на самом деле, в принципиальности: «Догматизм становится почти необходимой, хотя и иллюзорной защитой для представителей социалистической мысли. Не был здесь исключением и Л. Троцкий, с его примитивными концепциями и схемами, которые мало кто хотел слушать. Ни троцкизм, ни IV Интернационал не давали приемлемой для левых и марксистских кругов альтернативы» (8).
Между прочим, все это написано спустя более чем десять лет после распада СССР, который дал практическое подтверждение полной научной справедливости (хотя и в негативной форме) «примитивных схем» Троцкого. Действительно, в книге, в которой Рой Медведев отказывается от своих давнишних и широко известных концепций в отношении Сталина, социализма, демократии, в такой книге принципиальный взгляд Троцкого, его марксистский анализ и критика Сталина, его непримиримая вражда к государственному лжесоциализму и к реакционной советской бюрократии являются совершенно неприемлемыми.
Как можно убедиться, братья Медведевы отчасти справедливо назвали свою книгу Неизвестный Сталин. Мы видим в их изображении начитанного Сталина; Сталина — почти либерала; Сталина, который двигает вперед развитие ядерного оружия (целые главы) и филологию; Сталина, который проводит политически дальновидную по сравнению с Лениным национальную политику; Сталина — диктатора не хуже и не лучше, чем Ленин и Троцкий (9). Действительно, это мифическая фигура, неизвестная истории.
Что же нового в Неизвестном Сталине ?
Подведя итог, зададимся вопросом: что нового рассказывают нам братья Медведевы об Иосифе Сталине? — Практически ничего. Новой является лишь их переоценка Сталина и режима его личной диктатуры. Если раньше они осуждали и клеймили сталинизм, то сейчас видят спасение России в новом диктаторе, который придет и наведет «порядок». В том, что это именно так, можно убедиться, взглянув на новую книгу Роя Медведева о президенте Путине.
Примечания:
1. Ж.А. Медведев, Р.А. Медведев, Неизвестный Сталин, М., 2001, стр. 178.
2. Там же, стр. 249.
3. См. Л. Троцкий, Преданная революция : http://web.mit.edu/fjk/Public/Betrayed/chapter-07.html
4. Там же: http://web.mit.edu/fjk/Public/Betrayed/chapter-11.html
5. Неизвестный Сталин, стр. 272-273.
6. Там же, стр. 274.
7. Там же, стр. 308.
8. Там же, стр. 309.
9. Там же, стр. 113; стр. 233; стр. 261; стр. 267, 272-273; стр. 280.