НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский
Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

Версия для распечатки

Что происходит с российской экономикой? Рецензия на книгу Российская виртуальная экономика

Феликс Крайзель
30 января 2004 г.

Клиффорд Дж. Гэдди и Бэрри В. Икес [Clifford G. Gaddy and Barry W. Ickes], Российская виртуальная экономика.

Несмотря на слово "виртуальная" в заглавии этой книги, она дает одно из наиболее реалистических объяснений экономических явлений в России, которые вышли из-под пера американской профессуры в течение последнего десятилетия.

Эта похвальная оценка на самом деле не так уж много значит. Академическое поприще советских и российских исследований на Западе пережило сокрушительный упадок в результате развала Советского Союза в 1991 году, ведь этот крах никто абсолютно не предвидел. Затем положение еще более ухудшилось из-за потока плохих сообщений из России и других республик бывшего СССР, которые фиксировали хозяйственную и социальную разруху, последовавшую за реставрацией капитализма, и которую тоже никто не смог предсказать. Вдруг стало казаться, будто тысячи уважаемых и продвинутых научных работников превратились в иванушек-дурачков.

В течение десятилетий западный культурный истеблишмент развивал широкий спектр исследований могущественного "социалистического" противника. Эти исследования отлично описывали то, что происходит, или скорее, то, что происходило в Советской России. Эти были детальные, часто проницательные разработки, созданные уважаемыми специалистами в различных областях наук, которые описывали все аспекты советской жизни от поэзии до химической промышленности. Пока "советский монолит" оставался неподвижным, пока изменения происходили со скоростью улитки, эти расследования сохраняли ореол высокой науки.

Но странное дело произошло с советологией в 1990-е годы. Мы должны иметь в виду, что последние полтора десятилетия стали периодом исторически беспрецедентного общественного эксперимента: сверхдержава, занимающая одну шестую часть поверхности Земли, из "социализма" или "коммунизма" перешла к капитализму. Мы могли бы ожидать, что тысячи советологов на Западе запечатлеют эти события во всех деталях, чтобы потом разработать множество исчерпывающих и проницательных обобщений. Произошло нечто совсем иное. Специалисты продолжают по инерции выпускать кучу эмпирических наблюдений и статистики, но эти наблюдения не приводят к работам связного синтеза. Общественный интерес был канализирован в сторону от России, а сами публикации стали либо тривиальными летописями мелочей, либо снова оказались опровержены событиями, стали устаревшими и нелепыми. Вряд ли найдется монография, которую можно прочесть спустя два года после публикации, которая не вызвала бы в вас чувство насмешки над слепотой автора.

В конце 1980-х и в начале 1990-х годов было написано много книг о том, как "шоковая терапия" освободит потенциал советского и российского хозяйства, приведет к появлению среднего класса и к расцвету либеральной демократии в капиталистической России. После того, как Ельцин расстрелял парламент осенью 1993 года и украл президентские выборы 1996 года, после того, как разграбление и коллапс старой советской экономики приняли гигантский масштаб, западные знатоки перешли к разговорам о будущем росте акционерного рынка в России и о выгодах "либеральной", в отличие от "демократической", экономической политики.

Дефолт 1998 года привел к еще одному резкому повороту в главном русле западного анализа. Как мы писали в то время, некоторые ведущие наблюдатели, Тэйн Густафсон, например, быстро изменили тональность своих работ от умеренного (иногда неумеренного) оптимизма в сторону глубокого пессимизма (некоторые монографии были вообще сняты с верстаков типографий и переписаны). Пресловутое выражение Черномырдина: "Хотели как лучше, а получилось как всегда", — стало крылатой фразой в модных гостиных и на университетских симпозиумах, и на Россию махнули рукой.

За последние пять лет, ввиду того, что события на постсоветском пространстве нельзя описывать иначе, как в терминах разрухи и социальной деградации, число публикаций еще больше уменьшилось. Один из наиболее честных обозревателей писал о "деиндустриализации России" и откате к примитивизму и новому "каменному веку".

Книга Клиффорда Дж. Гэдди и Бэрри В. Икеса отличается от других попыток в своем объяснении коллапса постсоветского хозяйства. Во-первых, авторы с готовностью отмечают общее направление российского хозяйства в сторону примитивизма и отсталости: заводы сокращают производство и стремятся к самодостаточности, изготовляют собственные полуфабрикаты, а не покупают их; бывшие производители высоких технологий меняют профиль и делают простые, рассчитанные на широкое потребление изделия; бартерный обмен заменяет куплю и продажу; бюджетные организации (больницы, школы и т.п.) ищут корпоративные организации, которые могли бы предоставить им необходимые товары в обмен на налоговые кредиты. Во-вторых, авторы пытаются дать нам обобщенное и "математическое", почти научное объяснение того разрушения и хаоса, которые мы наблюдаем. Авторы пытаются обрисовывать общие законы и описать математические модели, которые могли бы объяснить преобладание нерентабельного с точки зрения мирового рынка производства, бартер, налоговые кредиты, выживание неприбыльных фирм и так далее.

Откат от рынка

Книга Гэдди и Икеса обращает внимание на то, что большинство российских производителей не ведут себя как "нормальные" капиталистические предприятия, то есть они не пытаются изготовить товары и услуги для рыночной продажи и реализации прибыли. Более того, выясняется, что большинство фирм даже не оперируют монетарными инструментами. Авторы ссылаются на правительственную комиссию, на так называемую Комиссию Карпова, которая в 1996-97 годах провела масштабное исследование, пришедшее к выводу, что "средний процент доходов в форме денег составляет 27 процентов. Почти для 90 процентов изученных предприятий наличные составляют менее половины общих доходов фирмы" (с. 247). Далее авторы продолжают: "большинство фирм не получают достаточно денег даже для оплаты заработков" (с. 248) и вынуждены рассчитываться с рабочими натурой или собственными акциями.

Авторы дают примеры промышленных предприятий, которые по сути вернулись к доиндустриальному хозяйству "каменного века". Например, в омской области есть завод "Кварц", который раньше выпускал черно-белые телевизоры и электронные детали для оборонной промышленности, На нем работало 800 человек. Сегодня занятость резко упала. Застекленные цехи завода используются в качестве оранжерей, где выращивают зеленый лук и другие овощи. Завод выпекает хлеб, изготовляет мучные изделия, ремонтирует телевизоры, рубит лес, чинит бойлеры в районных селах и выполняет различные формы ремонта и ухода за оборудованием других соседних фирм (с. 160).

Другая черта российской экономики заключается в использовании бартера вместо купли и продажи на открытом рынке. Авторы делают обзор экономической литературы о России и замечают, что "рассмотренные фирмы постоянно, почти монотонно увеличивали долю бартера от 5 процентов всех сделок в 1992 году до почти 50 процентов в 1997 году" (с. 25). Заведующая больницы в Костроме не получала достаточного количества денег для покупки постельного белья. Она договорилась получать такое белье в соседней ткацкой фабрике в обмен на налоговые взаимозачеты (с. 38). Выгода для фабрики, мы полагаем, заключается в том, что она теперь не вынуждена конкурировать на рынке и искать покупателей, а может списать в пользу налогов большую сумму, чем цена этого белья.

Третий опасный факт, это продолжающееся сокращение правительственных расходов на все виды общественных нужд: здравоохранение (мы уже видели пример костромской больницы), оборону, образование и т.д. Продолжается распад могучих в прошлом советских вооруженных сил. На учения, закупку нового оружия, починку старого денег нет, и армия занимается тем, что разворовывает свои арсеналы.

В книге описано положение на одной из баз Северного флота около Мурманска. Бытовые условия экипажей подводных лодок, которые в прошлом считались элитой Советской Армии, невыносимы. Капитан ядерной подлодки договорился о том, что его родной город Брянск будет спонсировать эту лодку. Брянская городская администрация присылает грузовики с овощами, мебелью, компьютером и другими вещами на базу подводников в Скалистом. Все эти товары собираются у брянских фирм в обмен на предоставление кредитов для оплаты местных налогов (с. 188-189). Северный Флот переименовывает бывшую лодку "К-117" в "Брянск", чтобы отплатить городу за его щедрость. Две другие подводные лодки на этой базе, следуя примеру "Брянска", тоже ищут спонсоров.

В книге описано трагическое положение сельских учителей, которым не платят зарплату по восемь месяцев. Для выживания эти учителя вынуждены содержать мини-фермы в своих дворах: несколько куриц, пара коров, свиньи, огород и т.д. В письме в местную газету учительницы пишут: "Мы встаем в шесть утра, бежим в хлев убрать за животными, потом бежим в школу, потом обратно кормить скотину. После этого мы кормим собственных детей, убираем дома, а потом сидим далеко за полночь, проверяем школьные задания и готовим урок на завтра... Мы полностью отдаем себя школе, и во время уроков и после занятий; мы не можем иначе. И все это мы делаем бесплатно. Несмотря на повторные обещания правительства выдать нам задерживаемую зарплату, наши карманы все еще пусты. Но еще хуже, что пустуют наши души, — из-за нарушенных обещаний и жизни в голоде и унижении. Что же мы можем дать нашим детям?" (с. 186).

Другая история описывает случай в больнице сибирского города Прокопьевска. Больница оказалась не в состоянии оплачивать счет за электричество и местная энергокомпания отключила электроснабжение. Трое послеоперационных больных, жизнь которых поддерживалась при помощи специальной аппаратуры, умерли (с. 184-185).

Эти истории типичны, они являются не исключением, а правилом. Промышленное хозяйство бывшего Советского Союза быстро откатывается назад: на фоне все большего подчинения диктату мирового рынка передовая индустрия стареет и ржавеет, торговля промышленными товарами уменьшается, транспортировка людей и товаров идет вниз по мере того, как региональные хозяйственные структуры, не связанные на прямую с экспортом сырья заграницу, принимают все более местный, замкнутый в себе характер, оборудование подвергается разворовыванию, так как запасных частей нет.

Авторы объясняют, что в условиях бартера и налоговых взаимозачетов директор предприятия главной целью считает не прибыль, а поддержку производства и занятости персонала. В книге дается множество примеров заводов, которые производят негодные для рынка товары или товары, рыночная цена которых не достигает стоимости затрат, связанных с их производством (цена сырья и рабочей силы).

Для иллюстрации дается интервью с одним директором крупного промышленного предприятия на Урале, где работают десять тысяч людей. Директор объясняет несколько правил, которым нужно следовать для сохранения этой фирмы:

— нужно продать что-то федеральному правительству в зачет федеральных налогов;

— продать товары или предоставить услуги местной администрации в зачет местных налогов;

— изготовить какие-то товары для бартера с Газпромом, ЕЭС и с Министерством путей сообщения;

— экспортировать что-нибудь для получения валюты и наличных денег.

Никогда не показывать прибыль

Гэдди и Икес объясняют, что большинство предприятий неприбыльны в формальном смысле подсчитывания рыночной стоимости расходов и приходов, а также вычисления итоговых прибылей или убытков. Множество исследователей обратили на это свое внимание, но большинство попыталось преуменьшить значение этого факта или как-нибудь оправдать его.

Данная книга пытается дать общее объяснение этого феномена, рассматривая это в качестве отправной точки для дальнейшего анализа. "Доля промышленных фирм, которые показали итоговый убыток, — пишут Гэдди и Икес, — выросла с 27 процентов в 1995 году до 47,3 процента в 1997 году" (с. 22). Это снижение рентабельности произошло несмотря на хорошо известный факт, что промышленные предприятия перестали обновлять и сохранять свой основной инвентарь производственного оборудования: "В 1990 году средний возраст производственных зданий и оборудования составлял 10,8 года; к 1996 году он поднялся до 14,9 года" (там же).

Что происходит с убыточными предприятиями?

В этом пункте авторы книги подходят к главной теме своего исследования. Они отмечают, что убыточные предприятия в России, в общем и целом, выжили и продолжают сохраняться. Они вводят два понятия для объяснения этого непредвиденного феномена: "относительный капитал" ("relational capital") и "расстояние от рынка" ("market distance").

Авторы постулируют, что вдобавок к известным нам категориям капитала: постоянный капитал — в оборудовании, сооружениях и сырье; переменный капитал — в заработной плате; рента, которая позволяет некоторым фирмам присваивать прибыль, полученную другими фирмами, — есть еще одна категория капитала, которая определяется общественной значимостью данного предприятия и влиятельностью его директора. "Относительный капитал, — говорят они, — состоит из двух дополняющих друг друга элементов: отчасти — из роли управляющего, отчасти — из значения фирмы" (с. 123).

Директор пользуется личным блатом, у него — унаследованные от советских времен связи и знакомства, которые помогают ему устроить бартерные сделки, получить налоговые взаимозачеты и правительственные подряды. Фирма заполняет определенную нишу в местной среде; она дает рабочие места населению, повышает квалификацию и развивает навыки у рабочих, оказывает услуги разного рода местному и федеральному правительствам. Все это Гэдди и Икес называют "относительным" (то есть зависящим от "отношений") капиталом ("r").

Наивно думать, будто этим произошло обогащение политэкономической науки. Веденный Гэдди и Икесом "относительный капитал" является понятием, не вырастающим на почве законов капиталистического рынка, и он никак не связан хотя бы с некоей специфической формой существования капитала. Скорее, то, что они имеют в виду, удачнее называть "административной рентой", целиком зависящей от конкретных местных условий и связей. Эта "административная рента" выступает в качестве своеобразного способа заполнить административно-бюрократическим мерами бреши в экономике там, где рынок не в состоянии функционировать "нормальным" образом.

Более ясным выглядит введенное Гэдди и Икесом понятие "расстояние от рынка". Авторы верно отмечают, что "советское хозяйство было сильно защищено от мирового рынка. Либерализация и выход к мировому хозяйству выяснили относительное отставание большинства предприятий" (с. 49). Затем они определяют "расстояние от рынка" ("d") определенного предприятия как "количество капитальных затрат, необходимых для того, чтобы это предприятие смогло произвести конкурентоспособный на рынке товар" (с. 50).

Одна из проблем заключается в том, что "d" не остается постоянной величиной: все предприятия мира постоянно конкурируют друг с другом и стремятся к увеличению эффективности. В итоге, директор русской фирмы, стремящийся к производству конкурентоспособного товара, должен гоняться за все время ускользающей целью. В целом, как мы уже заметили, огромный массив российского хозяйства в период горбачевской "перестройки" и ельцинско-путинской "либерализации" отстал еще дальше от норм мировой эффективности.

Гэдди и Икес развивают сложные формулы, таблицы и расчеты для объяснения того, почему российские директора стремятся не к прибыльности, а к максимизации своего "относительного" капитала. Они рисуют сложные таблицы о движении хозяйств в "пространстве r-d". Они развивают мысль о том, что в России действует "виртуальная" экономика, где несколько производителей реальных ценностей (нефтяники, газовики, другие производители природных ископаемых) перекачивают накапливаемое ими богатство в остальные предприятия, которые это богатство пожирают и уничтожают. Существуют разные механизмы перекачки этих денежных ресурсов от прибыльных предприятий к убыточным: "трансфертные цены" (transfer prices), налоги, бартер, оплата в натуре или в ценных бумагах.

В анализе авторов отсутствует важный элемент: продолжающаяся до сего дня перекачка реальных богатств в частные сбережения менеджеров на Западе и соответствующие, тоже весьма материальные, выгоды этого грабежа в пользу деловых партнеров российских директоров за рубежом. Гигантская распродажа по трансфертным ценам российской нефти, газа, металлов, мехов, драгоценных камней, древесины и т.д. на Запад очень выгодна элитарной кучке "новых русских". В относительной тени остается не меньшая выгода, получаемая от этих уцененных актов купли-продажи сотрудничающими с "новыми русскими" западными фирмами. Уважаемые западные нефтяные, газовые, стальные концерны выступали, если перейти на простой язык, в качестве укрывателей награбленного.

Сложный и абстрактный анализ Гэдди и Икеса на деле и не нужен. Советское хозяйство рухнуло, потому что растущее давление мирового капиталистического рынка превысило порог сопротивляемости "железного занавеса", отделявшего советский экономический блок от остального мира. Все утонченные математические формулы, описывающие поведение экономических величин в "пространстве r-d", по своей природе напоминают наблюдения физика об эффекте электромагнитных и химических сил на борту самолета, двигатели которого остановлены и который свободно падает на землю с большой высоты. Закон тяготения на борту "упразднен", и силы вторичной и третичной величины преобладают в салоне самолета. Бортовой физик должен, конечно, помнить, что это абстрагирование от закона тяготения может быть только временным, что до неминуемого краха моторы нужно снова запустить.

Но мы несправедливы к нашим исследователям: они помнят, что поведение российской виртуальной экономики в придуманном "пространстве r-d" проводится в контексте мировой капиталистической экономики: те фирмы, которые продолжают убыточные действия, в итоге теряют всякую прибыльность. В книге есть даже целая глава, которая называется соответственным образом — "Когда вся стоимость утекает". Авторы полагают, что если вовремя не остановить этот феномен, то все российское хозяйство будет продолжать сжиматься до тех пор, пока оно не станет напоминать бывший завод "Кварц" по производству телевизоров в Сибири.

Еще одно важное достоинство этой книги заключается в богатстве фактических наблюдений и подсчетов, которыми располагают авторы. Американские исследователи провели, в частности, детальные демографические расчеты, которые показали, что политика сталинистской бюрократии, направленная на переселение людей на север и восток, а также планы промышленного развития в этих регионах привели к тому, что Россия стала более "холодной", чем она была до революции (с. 20-21).

Массовый террор Сталина сопровождался огромным переселением людских масс из сравнительно умеренных по климату западных районов Украины, Кавказа, Прибалтики и юго-западной России в холодные районы Урала и Сибири. В оборонных и бюрократически-политических целях в этих неприветливых для жизни областях были построены города и поселки. После смерти Сталина, в годы хрущевской "оттепели", каторжные лагеря были закрыты, а ГУЛАГ был по большей части расформирован. Но вместо полицейских мер советские власти ввели экономическую мотивацию для сохранения и даже расширения промышленных центров на севере, в Сибири и на Дальнем Востоке. Для удержания рабочих в угрюмых условиях холода и отдаленности от культурных центров бюрократия ввела подачки в виде более высокой зарплаты и улучшенного снабжения.

В принципе, эта политика не отличается от мер, которые применяет американский капитализм в отношении необходимого ему населения Аляски, или того, как поступают англо-норвежские власти в отношении нефтяников Северного моря. Обильные и дешевые энергетические ресурсы сибирских рек должны быть использованы на пользу всего человечества. Однако грех советского планирования заключался в том, что общественные выгоды от получения дешевой энергии были использованы для удовлетворения прихотей бюрократии, а также расхищались в результате принятия авантюрных и непродуманных решений. С другой стороны, международная хозяйственная интеграция была намеренно подорвана для сохранения политической монополии элиты Кремля.

Есть ли выход?

Самая слабая часть этой книги состоит в ее выводах. Авторы утверждают, что российская экономика находится в фатальном тупике виртуальной экономики:

"Виртуальная хозяйственная деятельность приводит к неэффективности в трех формах. Во-первых, из нее происходят сделки вроде челябинского метро: ошибочный выбор в финансировании проекта. Во-вторых, общественные служащие тратят время попусту, так как пытаются найти иные формы дохода. В-третьих, ресурсы общественного сектора растранжириваются попусту: они используются для финансового обеспечения служащих, а не для выполнения общественных услуг" (с. 184).

Итак, первое предложение авторов сводится к тому, что, поскольку налоговые взаимозачеты являются причиной бесхозяйственной бартерной экономики и помогают выжить убыточным предприятиям, постольку российское правительство должно уменьшить сбор налогов, понизить налоговые ставки и сократить правительственные органы управления на всех уровнях. Было бы уместным спросить авторов о том, какие из государственных услуг они предлагают сократить для сбережения ресурсов. Мы имеем в книге окольный ответ на этот вопрос в рассказе о сравнительно благополучной уральской фирме "Уралсвязьинформ". Этот концерн продолжает поддерживать сеть больниц и детских садов для своих служащих. Гэдди и Икес говорят, что планы по поддержке и улучшения качества этих учреждений бессмысленны (с. 201).

Во-вторых, российские экономические центры и крупные города должны быть передислоцированы в районы более умеренного климата, что должно также привести и к уменьшению транспортных расходов. Авторы пишут, что "жизнеспособная российская экономика требует передвижения хозяйственной деятельности на запад и юг" (с. 234). Соответственно необходима и переброска населения из холодных и отдаленных городов вроде Новосибирска, Екатеринбурга, Омска и Красноярска в климатически умеренные районы западной России. Авторы не объясняют, каким образом можно найти ресурсы для постройки новых городов, они лишь говорят, что понадобится иностранная помощь (с. 239).

Мы должны, впрочем, заметить, что подобное переселение уже имеет место в России после краха Советского Союза. Города севернее Полярного круга, на Дальнем Востоке и в Восточной Сибири теряют значительную долю своего населения по мере того, как производство местных шахт и заводов падает, а завоз продуктов и других товаров снижается. Предварительные данные переписи населения, проведенной в октябре 2002 года, показывают, что население Чукотки упало до одной трети от уровня 1989 года, а население Магадана снизилось до менее чем половины от уровня предыдущего периода из-за массовой миграции в центральную Россию.

Вообще, обсуждение спасительных мер в главе "Что делать?" производит впечатление фантазии, так как одна предложенная мера спасения противоречит или идет вразрез с другой. Если уменьшить налоговый пресс, то федеральное правительство будет иметь меньше денег, чем раньше. Но ему понадобится больше ресурсов для финансирования переброски населения и производства в другие регионы. Авторы утверждают, что удешевление рубля поможет провести эти реформы. Но дешевый рубль в первую очередь означает, что страдающее население России будет брошено в еще более нетерпимые условия. В итоге, авторы пытаются найти квадратуру круга и с горечью вздыхают в подстрочной заметке: "ясно, что положение было бы весьма иным, если бы Россия была, например, пятьдесят первым штатом США. Именно так Восточная Германия была успешно интегрирована в Западную" (с. 239). Сейчас нам не до того, чтобы оспаривать полностью незаслуженную идеализацию немецкого объединения.

Итак, мы пришли к итоговому выводу. Проблема отсталой и падающей экономики России будет решена ее присоединением к Соединенным Штатам Америки в качестве 51-го штата. Поистине, авторам этой книги фантазии не занимать.