www.wsws.org/ru/2005/nov2005/dn22-n16.shtml
Ниже публикуется вторая часть лекции "Марксизм против ревизионизма накануне двадцатого столетия", прочитанной председателем редколлегии Мирового Социалистического Веб Сайта Дэвидом Нортом в рамках летней школы американской Партии Социалистического Равенства (Socialist Equality Party) и МСВС, которая проводилась с 14 по 20 августа 2005 года в Анн-Арборе, штат Мичиган. Лекция публикуется в трех частях.
Распространение влияния социализма и контрнаступление буржуазии
Хоть поначалу и медленно, влияние теоретической работы Маркса и Энгельса приносило плоды. Первый Интернационал, основанный в 1864 году, создал, несмотря на острый конфликт с бакунистами, твердую почву для распространения марксистских идей. В августе 1869 года на конференции в Эйзенахе была образована Социал-демократическая рабочая партия. Эта партия не основывалась на теоретически последовательной марксистской программе. Лассальянские идеи оказывали — и продолжали оказывать еще в продолжение многих лет — существенное политическое влияние на немецкий рабочий класс.
Однако в течение следующего десятилетия марксизм достиг преобладающего положения в среде социалистически мыслящих рабочих Германии. Усилия режима Бисмарка запретить Социал-демократическую партию оказались безрезультатными. На выборах, состоявшихся в 1890 году, через 11 лет после принятия государством так называемых "антисоциалистических" законов, СДПГ получила 19,7 процента голосов. Превращение рабочего класса в массовую политическую силу, ведомую партией, программа которой провозглашала окончание буржуазного порядка, не могло не оказать глубокого воздействия на общий интеллектуальный, а также и политический кругозор господствующего класса.
К 1880-м годам буржуазия не могла уже игнорировать возрастающее и во все большей степени могущественное влияние марксизма на европейскую политическую и интеллектуальную жизнь. Она признала, что Бисмарк и его политическая полиция оказались не в состоянии справиться со столь мощным вызовом существующему общественному порядку. Простого осуждения социализма было уже недостаточно. Борьба против социализма неизбежно должна была принять более изощренную идеологическую форму. В различных и многообразных областях — экономике, социологии и философии — интеллектуальные представители буржуазии начали борьбу с марксизмом, стремясь обнаружить слабости в его теоретических основах. Одним из постоянных элементов новой критики, связанной с возрождением кантианской философии, было утверждение о том, что марксизм ложно представляет себя наукой.
Новые противники доказывали, что марксизм не может быть научным из-за своей неопровержимой связи с политическим движением, лишающей его объективности и беспристрастности, которые являются предпосылкой научного исследования. Социолог Эмиль Дюркгейм писал, что исследование Маркса "было проведено, чтобы подтвердить доктрину... а не ради того, чтобы вывести доктрину из исследования... Именно страстность вдохновляла все эти системы; то, что породило их и наделило их силой — это жажда более совершенной справедливости... Социализм не является наукой, социологией в миниатюре: он — крик боли" [5]. Либеральный итальянский историк Бенедетто Кроче подобным же образом доказывал, что марксизм не может быть наукой, потому что его выводы явились результатом революционных политических пристрастий [6].
В течение более чем столетия буржуазно-либеральные выпады против марксизма концентрировались на вопросе об отрицании его научного характера. Эта критика неизменно включала в себя фальсификацию того, что Маркс и Энгельс имели в виду, когда заявляли о превращении социализма в науку. Они никогда не утверждали, что открыли законы, которые управляют социально-экономическими процессами с той же точностью, с какой законы, открытые физиками, определяют движение и траекторию планетарных или межзвездных явлений. Таких законов не существует.
Однако это никоим образом не умаляет научного характера марксизма, который следует понимать в следующем смысле. Социализм Маркса и Энгельса отличал себя от схем и идей прежнего поколения утопических мыслителей, которые были не в состоянии установить необходимого и объективного отношения причинности между существующими условиями общества и своими собственными планами по его реформированию и возрождению. Подобная ограниченность была преодолена Марксом и Энгельсом: во-первых, благодаря разработке материалистического понимания истории, и, во-вторых, благодаря открытию законов движения капиталистического способа производства. То, что эти законы проявляют себя как тенденции, а не в виде полностью предсказуемых и повторяющихся результатов, выражает не ограниченность марксизма, а, напротив, по существу разнородный и внутренне противоречивый характер объективной общественной действительности.
Вообще говоря, открытие и объяснение решающей роли экономических процессов и отношений в человеческом обществе сделало возможным демистификацию истории и ее сознательное понимание. Категории, развитые, обогащенные и разработанные Марксом в процессе его исследования капитализма — такие как рабочая сила, стоимость, прибыль — выступают как абстрактные теоретические выражения действительных объективно существующих социально-экономических отношений.
Утверждение, согласно которому политическая партийность несовместима с научной объективностью, является софистикой. Обоснованность исследования не исключается партийностью и не гарантируется индифферентностью. Партийность не является аргументом против научного и объективного характера марксизма; следовало бы показать, что партийность компрометирует честность исследования и ведет к доказуемо ложным выводам.
К середине 1890-х годов воздействие постоянной буржуазной критики марксизма дало себя знать внутри социалистического движения. Эдуард Бернштейн, одна из самых значительных фигур в немецкой Социал-демократической партии, начал — на первых шагах осторожно, а затем с безграничным энтузиазмом, который обычно проявляется политическими ренегатами — выражать свои возражения революционной программе марксизма. Принимая во внимание видное положение, которое Бернштейн занимал в немецком и международном социалистическом движении — он являлся литературным душеприказчиком Фридриха Энгельса — было неизбежным то, что его критика марксизма стала политическим cause celebre [сенсационным событием], которое вызвало внутреннюю борьбу в социалистических партиях всей Европы. Размах конфликта вокруг "ревизии" Бернштейном марксизма, которого Бернштейн не ожидал и едва ли желал, означал, что спор имел глубокие социальные, а не чисто личные корни.
Как я уже отмечал, буржуазные теоретики — в качестве разновидности идеологического защитного механизма — к 1890-м годам начали агрессивно реагировать на рост социалистического движения. Но воздействие этого контрнаступления было обусловлено значительными изменениями в мировой экономической атмосфере. Длительная экономическая депрессия, которая началась в середине 1870-х годов, наконец, уступила место восстановлению нормы прибыли и значительному подъему в промышленности и финансах. Хотя и не без периодических кризисов, экономический подъем, начавшийся в середине 1890-х годов, продлился до самого кануна Первой мировой войны. С грубо эмпирической и позитивистской точки зрения, видимое увеличение базовых экономических показателей капиталистического производства и торговли, наряду с их положительным и ощутимым воздействием на уровень жизни широких слоев мелкой буржуазии и определенных частей рабочего класса, поставило под вопрос марксистский анализ капиталистической системы — в особенности, вывод о неизбежности ее революционного низвержения.
Широкомасштабная индустриализация Германии после Франко-прусской войны 1870 года и формальное учреждение империи в 1871 году (знаменовавшее собой завершение процесса объединения Германии при Бисмарке) породили противоречия в немецком рабочем движении: одновременно с его чрезвычайно быстрым ростом и формальным принятием марксизма как теоретической революционной основы его программы, также усилился и рост ревизионизма. Прежде всего, новые отрасли промышленности Германии развивались на основе самых современных технологий, что вызвало к жизни хорошо образованный и высококвалифицированный рабочий класс. Именно среди этого значительного слоя марксистские идеи нашли восприимчивую аудиторию. Более того, совершенно реакционный характер государственной структуры династии Гогенцоллернов при канцлере Бисмарке, концентрировавшую всю политическую власть в руках землевладельческой элиты, которая погрязла в традициях прусского милитаризма и патологической враждебности ко всем формам народной демократии, встречал незначительную оппозицию со стороны трусливой либеральной буржуазии.
Социалистическое движение стало реальным узловым пунктом массовой оппозиции этому государству. Социал-демократы создали широкомасштабную организационную сеть, охватывавшую фактически все стороны жизни рабочего класса. СДПГ под руководством Августа Бебеля представляла собой нечто вроде "государства в государстве". В самом деле, в то время как Вильгельм II являлся кайзером Германской империи, Бебель — вся сознательная жизнь которого, начиная с начала 1860-х годов, была посвящена становлению социалистического движения, за что он провел почти пять лет в тюрьме — всенародно рассматривался как "кайзер" рабочего класса.
Практика социалистического движения, начиная с трудной борьбы против антисоциалистических законов 1880-х годов, концентрировалась вокруг систематического развития и усиления своей организации. Легендарные таланты немецкого народа в этой особой сфере были усилены теоретическим пониманием, выработанным марксизмом. Более того, рост организации немецкого рабочего класса был органически связан с развитием немецкой промышленности. Трагические политические последствия глубокой внутренней связи между немецким промышленным экономическим развитием и ростом немецкого национального рабочего движения должны были стать совершенно очевидными в момент кризиса 1914 года.
Несмотря на шокирующий характер событий августа 1914 года [поддержка СДПГ оказанная кайзеровскому государству], они были подготовлены в течение довольно продолжительного периода. Я буду говорить об этом более подробно чуть позже. Сейчас же позвольте мне заметить, что определенные характерные черты социал-демократического движения, как в смысле организации, так и в смысле политической практики, которые привели к трагедии 1914 года, были заметны уже в середине 1890-х годов.
Хотя принятие Эрфуртской программы в 1893 году формально обязывало СДПГ к революционному преобразованию общества, практика немецкого социалистического движения — определявшаяся в значительной степени преобладающими объективными условиями в период быстрого экономического подъема — носила преимущественно реформистский характер. Троцкий позднее писал, что в Германии Гогенцоллернов марксизм оказался в своеобразном положении примирения революционной перспективы с реформистской практикой. В этих рамках две сферы деятельности имели исключительное значение: во-первых, активность на выборах, направленная на увеличение социал-демократического представительства в общегерманском Рейхстаге и в парламентах различных земель; во-вторых, профсоюзная деятельность, то есть организация и представительство рабочих в структурных рамках капиталистической промышленности.
В обеих сферах СДПГ достигла значительных практических результатов. Однако это было достигнуто, с точки зрения революционной стратегии, дорогой ценой. Работа парламентских фракций в бесчисленных формах поднимала проблему взаимосвязи между необходимостью сохранения политической независимости рабочего класса от буржуазного государства и стремлением достичь максимальных практических результатов. Хотя СДПГ была крупнейшей политической партией Германии, в Рейхстаге она находилась в численном меньшинстве из-за объединения ее аристократических и буржуазных противников. Собственно, она не могла сделать больше, чем голосовать как парламентское меньшинство против правительственных мер.
Это разочаровывающее положение не предлагало простого выхода, не говоря уже о принципиальном решении. Но в социал-демократии существовали элементы, особенно в Южной Германии, которые видели решение, а именно — в виде некоего парламентского альянса с буржуазными либералами. Против этого выступало национальное руководство, и Бебель отказался санкционировать эту форму классового соглашательства в национальном Рейхстаге, где он руководил партийной фракцией. Но стремление к практическому соглашательству с фракциями немецкой буржуазии было налицо.
Другая сфера работы, профсоюзы, ставила еще большие проблемы. СДПГ в течение 1870-х и 1880-х годов действовала как повивальная бабка немецкого профсоюзного движения. Она обеспечивала руководство и финансирование профсоюзов на начальной стадии их развития. Но к началу 1890-х годов соотношение сил между профсоюзами и партией начало меняться. Профсоюзы росли намного быстрее, чем партия, и последняя с течением времени становилась во все большей мере зависимой от организационной и финансовой поддержки профессиональных объединений. Во главе ведущих профсоюзов Германии стояли социал-демократы, которые сохраняли формальную приверженность политической линии, проводимой фракцией Бебеля в руководстве СДПГ. Однако ежедневная работа профсоюзных вождей неизбежно принимала, как правило, реформистский характер.
В то время как на теоретические формулировки, выработанные Бернштейном, непосредственно влияли модные доминирующие течения в буржуазной антимарксистской философии, материальный импульс ревизионизму Бернштейна был придан объективными социально-экономическими условиями, которые существовали в Европе и в Германии. В этом объективном контексте ревизионизм Бернштейна вырос как теоретическое выражение реформистской по преимуществу практики немецкого социалистического движения. В той степени, в какой эти объективные условия и формы практической деятельности существовали также и в других странах, ревизионизм Бернштейна нашел себе международную поддержку.
Примечание:
[5] Цит. по: H. Stuart Hughes, Consciousness and Society (New York: Vintage, 1977), p. 77. [6] Ibid, p. 88.