www.wsws.org/ru/2005/nov2005/yak2-n02.shtml
Ловушка номенклатурной "гласности"
"Почетная ссылка" в Канаду, последовавшая вслед за публикацией в 1973 году статьи "Против антиисторизма", определялась, как мы видели, не столько принципиальными идеологическими или политическими расхождениями с руководством Брежнева, сколько — в определяющей степени — мотивами второго плана и текущими кадровыми комбинациями на верхах бюрократической власти.
После ряда комфортных лет, проведенных в Канаде, А. Яковлев в начале 1980-х годов с почетом возвращается в Москву. Еще при правлении дряхлого Генсека К. Черненко он становится сначала главой престижнейшего Института мировой экономики и международных отношений, а потом возвращается на пост главного пропагандиста КПСС. Вскоре после этого наступает кульминация политической карьеры А. Яковлева.
В годы горбачевской "перестройки" он становится "серым кардиналом" либерального крыла в верхушке сталинистского аппарата. Получив в свои руки мощные рычаги влияния, он помог назначению в еженедельники Московские новости и Огонек двух новых главных редакторов: Егора Яковлева и Виталия Коротича, — при которых эти издания сделались популярнейшими в стране. Он способствовал публикации многих запрещенных до того авторов и книг, играл активную роль в процессе реабилитации жертв сталинского террора. Однако при всей безусловной значимости этих мер, их оценка должна быть скорректирована с учетом того, кто, какими методами и в чьих интересах их проводил. Под этим углом зрения мы должны будем сказать, что все эти меры нисколько не были направлены на действительное возрождение социализма и развитие форм советского народовластия. Скорее это были меры номенклатурного самосохранения, частичные уступки, вырванные у бюрократии мощным подъемом народной активности снизу.
По существу же, это были радикальные акты "самокритики" бюрократического режима, в которых отмежевание от наиболее одиозных преступлений сталинизма сочеталось с проповедью того, что главную вину за эти преступления несет не сам сталинизм, а Октябрьская революция и большевизм и что, таким образом, преодоление сталинизма невозможно иначе, как только на путях полной переоценки революции и признания Октября 1917 года не величайшим событием мировой истории, а безумнейшей ошибкой, шагом "в никуда".
"Перестройка" была сложным процессом, в котором сочетались прямо противоположные тенденции. Сталинистский режим глубоко дискредитировал себя в глазах широких слоев советского рабочего класса и интеллигенции. Накопление массового протеста заставило бюрократию ослабить идеологическую цензуру и разрешить "гласную" критику того, что прежде считалось не подлежащей какому-либо обсуждению "генеральной линией". Однако бюрократия пошла на это, никогда не забывая о своих интересах и пытаясь главным образом решить собственный "социальный вопрос". Этот "вопрос" состоял в том, чтобы, отказавшись от национализированных основ советского хозяйства, реставрировать частную собственность и таким путем конвертировать власть в более "твердую валюту" новых частных форм имущественных отношений.
"Гласность" стала механизмом, при помощи которого бюрократия начала массированную кампанию по легализации в глазах общественного мнения открытой программы капиталистической реставрации. Чем дальше, тем более целенаправленно и настойчиво эта цель выдвигалась на первый план. В частности, осуждая преступления сталинизма, бюрократия никогда не реабилитировала Троцкого — главного политического противника Сталина, который был обвинен в надуманных преступлениях на Московских процессах 1936-38 годов, а потом убит в Мексике по прямому личному приказу Сталина агентом НКВД. Архивы никогда не были до конца рассекречены, а на место прежних сталинистских мифов стали срочным порядком создаваться новые.
Десталинизация времен "перестройки" жестко дозировалась ее архитекторами в той степени, в какой могла служить целям антикоммунизма и капиталистической реставрации, и непреклонно блокировалась в той степени, в какой могла обнаружиться "опасность" того, что массы будут мобилизованы на основе восстановления подлинной правды об интернациональных перспективах Русской революции и ее драматической судьбе в отсталой и изолированной России.
Трагедия советского народа в том, что он, вследствие огромных моральных и интеллектуальных травм, нанесенных ему сталинистской диктатурой, не сумел вовремя распознать этот масштабный обман и выработать свою собственную независимую политическую программу обновления, неразрывно связанную с перспективой революционного преобразования всего мира на основах демократического планирования и социалистического равенства.
"Разоблачение" пакта Сталина-Гитлера
Примером того, как препарировались исторические вопросы в годы "перестройки" и как прояснение отдельных ключевых эпизодов истории XX столетия использовалось под углом зрения текущих политических интересов бюрократии, служит так называемое "разоблачение" пакта Сталина-Гитлера 1939 года, проведенное комиссией под руководством А. Яковлева.
Напомним, что в 1989 году I съезд народных депутатов СССР образовал под председательством А. Яковлева комиссию, которой было поручено дать политическую и правовую оценку пакта, подписанного 23 августа 1939 года Молотовым и Риббентропом (имена Сталина и Гитлера традиционно не упоминались). Спустя полгода Яковлев изложил на II съезде народных депутатов результаты работы этой комиссии.
Как очень хорошо показал Вадим Роговин, доклад Яковлева был весьма далек от идеала научной добросовестности: в нем содержались "вопиющие ошибки, выдумки и передержки" [9]. В отличие от более поздних постсоветских оценок этого события, доклад А. Яковлева не только не осудил преступный сговор советского диктатора с нацистским тоталитарным государством, но, напротив, всячески оправдывал его геополитической необходимостью того времени. Осуждению подвергся лишь "секретный протокол" о разделе Восточной Европы (обнаружение и публикация которого всячески затягивались горбачевским руководством) [10].
Яковлев, во-первых, стремился доказать, что Сталин не стремился к соглашению с Гитлером. В своем докладе он заявлял, что "в дипломатической документации СССР за 1937-1938 гг. не обнаружено свидетельств, которые говорили бы о советских намерениях добиваться взаимопонимания с Берлином" [11]. Между тем уже спустя два года после столь категоричного заявления Яковлева были опубликованы материалы архива Политбюро ("Особая папка"), подтверждавшие давние сообщения И. Райсса, В. Кривицкого и А. Бармина о конфиденциальных переговорах в Берлине, проводимых советским торгпредом Канделаки по личному поручению Сталина уже примерно с середины 1930-х годов [12].
Как подчеркивал В. Роговин, "советско-германский пакт был не результатом внезапной политической импровизации, а итогом сталинской внешней политики за длительное время, плодом дипломатических инициатив, шедших навстречу друг другу с обеих сторон" [13].
Во-вторых, всю ответственность за сговор Сталина с Гитлером доклад А. Яковлева по существу возлагал на западные демократии. В докладе повторялись традиционные для "доперестроечной" советской историографии утверждения, согласно которым Англия и Франция вступили в переговоры с СССР "не конкретных договоренностей ради, а для политических интриг", и "позиция западных демократий не оставляла Советскому Союзу иного выбора кроме как подписать договор с Германией". Более того, Яковлев лживо утверждал, будто "из документов следует, что всякий раз, когда СССР шел навстречу западным державам, британским и французским делегатам давались указания не фиксировать сближение позиций, а наращивать требования, обострять несбалансированность условий и таким образом блокировать договоренность". Опубликованная стенограмма переговоров военных миссий свидетельствует, что подобная линия на фактический срыв переговоров исходила, напротив, от советской стороны [14].
Наконец, еще одним элементом позиции А. Яковлева в докладе 1989 года было стремление приуменьшить имперские аппетиты сталинского руководства. В. Роговин по этому поводу отмечал:
"Столь же лживы утверждения Яковлева о ходе переговоров с Риббентропом, на которых, по его словам, "поначалу не предполагалось делать секретным документ о намерениях" и "каких-либо территориальных претензий, касавшихся Польши или кого бы то ни было,.. на этом этапе не поднималось. Но Гитлер предложил больше, чем Сталин ожидал"" [15].
"Изложенная в докладе Яковлева правовая и политическая оценка пакта, — продолжал В. Роговин, — игнорировала тот неоспоримый факт, что официальный договор и дополнительный протокол представляли собой единое целое или единый документ с несекретной и секретной частью. Яковлев же "расчленил" договор и протокол, рассматривая их порознь, отдельно друг от друга. Следование такой "методологии" привело его к выводу, что "сам по себе договор с юридической точки зрения не выходил за рамки принятых в то время соглашений, не нарушал внутреннего законодательства и международных обязательств СССР", а его содержание "не расходилось с нормами международного права и договорной политикой государств" — в отличие от секретного протокола, принятого "в обход внутренних законов СССР и в нарушение его договорных обязательств перед третьими странами" и тем самым являвшегося "изначально противоправным документом, выражавшим намерения подписавших его физических лиц"" [16].
Следует дополнить слова В. Роговина, что марксистская критика сговора Сталина с Гитлером никогда не исходила из соображений "абсолютной нравственности" в политике. Для рабочего государства возможны случаи, когда оно вынуждено идти на соглашения с самыми реакционными режимами империализма. Правительство Ленина—Троцкого весной 1918 года, например, подписало унизительный договор с кайзеровской Германией, пойдя на обширные территориальные уступки. Это решение диктовалось военной и геополитической необходимостью. Однако принципиальное отличие этого акта от действий сталинского руководства состояло в том, что правительство революционной России открыто говорило массам о своих поступках, не обманывало их, честно предупреждало об опасностях для революции и о временных жертвах, которые необходимо принести с точки зрения "национальных интересов" для ее спасения. Троцкий писал, что такое поведение позволяло воспитывать в массах ясное понимание того, что происходит, поднимать уровень их политического самосознания и тем самым двигать дело социализма вперед.
Решения сталинского руководства принимались за спиной масс, без какого-либо участия с их стороны, без ясных объяснений того, почему делается тот или иной зигзаг. Это деморализовывало трудящихся, разоружало их, делая беззащитными перед лицом новых событий. Главное же было в том, что движущим мотивом решений Сталина и его подручных были национальные интересы "русского государства", а отнюдь не интересы международной революции. Итогом было постоянное удушение революционного самосознания в рабочем классе, необходимым образом дополнявшееся регулярными жестокими репрессиями против любой критики слева.
Возвращаясь к докладу А. Яковлева, нетрудно увидеть, какие конъюнктурные политические мотивы стояли за его оценкой пакта Сталина—Гитлера. К концу 1980-х годов в верхушке сталинистской бюрократии усилилась борьба между радикально-рыночным ("прозападным") и консервативно-"китайским" крылом. Консервативное крыло — никоим образом не ставившее под сомнение необходимость реставрации капитализма, но настаивавшее на более постепенном темпе реформ — осуждалось партийными либералами как главный враг "перестройки" и завуалированно отождествлялось с "красно-коричневой" и просто "коричневой" угрозой.
Осуждая поведение Англии и Франции накануне Второй мировой войны, Горбачев и Яковлев преследовали свои собственные политические цели. Они искали поддержки со стороны руководства западных держав, прежде всего США, аргументируя примерно в том духе, что если Запад не сделает более решительной ставки на либеральное крыло в КПСС, то "консерваторы" возьмут верх и победа "демократии" в СССР отложится на неопределенное время. В то же время Горбачев и Яковлев не хотели ставить под сомнение общие принципы империалистической геополитики, в рамках которой сделки по разделу сфер влияния допустимы, если только они отвечают интересам привилегированных правящих элит.
"Восстановление правды" об истории
Последующая роль А. Яковлева в качестве "историка" и публикатора ранее закрытых документов также насквозь пронизана не столько бескорыстным стремлением к прояснению вопросов истории, сколько потребностью найти исторические обоснования для оправдания социально-политического режима, возникшего в России в 1990-е годы.
Главное свое призвание в постсоветский период он видел в том, чтобы всячески очернять и дискредитировать Октябрьскую революцию и большевизм. Нечего и говорить, что переполнявшая его злоба была абсолютно несовместима с элементарной научной честностью и добросовестностью.
Он называл Ленина "убийцей", "параноиком" и "террористом", а Октябрьскую революцию — "контрреволюцией" (имея в виду, что Февраль 1917 года открыл перспективу "демократической" России). Следуя самым примитивным традициям западной антикоммунистической историографии, он продолжал полностью отождествлять сталинизм с большевизмом и считал Сталина верным учеником Ленина.
При этом А. Яковлев не стыдился беззастенчиво восхвалять политические идеалы и методы белогвардейских армий. "Все еще считается, — говорил он, — что белогвардейцы... были предателями. Роль людей вроде Колчака и Керенского подобающим образом не оценена" [17].
Что касается "демократа" Керенского, то следует напомнить, что он тайно поддерживал корниловский мятеж, который должен был утопить Россию в крови и установить в стране кровавую авторитарную диктатуру. В течение всей своей последующей эмиграции Керенский всячески превозносил мировой империализм как единственное средство "демократизировать" Советский Союз.
В отношении Колчака хорошо известно, что он был злейшим врагом демократии и стремился возродить "единую и неделимую" царскую империю. Если политическим идеалом Колчака была монархия, то по своим методам он был абсолютнейший диктатор. Он прославился беспримерной жестокостью в отношении революционно настроенных рабочих и крестьян, так что свирепый террор колчаковцев в Сибири и на Урале оттолкнул от его режима широкие массы. При этом правительство Колчака было марионеткой в руках американского империализма. Под лозунгами "единой и неделимой России" стране угрожало колониальное господство ведущих держав Запада и расчленение на отдельные "сферы влияния" в сочетании с восстановлением реакционной диктатуры помещиков и капиталистов.
А. Яковлев никогда серьезно не пытался объяснить, насколько совместимы его проповеди о святости демократии с симпатиями к таким фигурам, как Колчак, или с готовностью подержать расстрел "парламента" из танковых орудий в 1993 году, если на то возникает политическая потребность.
Еще и еще раз подчеркнем, что главным мотивом суждений А. Яковлева никогда не был бесстрашный поиск исторической правды. То, что двигало им — скорее, более бессознательно, нежели вполне осознанно, — это выражение интересов привилегированного меньшинства, навязывавшего свою волю народу самыми антидемократическим методами.
"Патриарх демократии"
Приверженность А. Яковлева демократии всегда была по большей части идеологическим блефом. Особенно наглядно это демонстрируется его ролью в событиях, связанных с роспуском СССР и проведением капиталистических реформ. Ни одно из решений, связанных с этим процессом, не было одобрено массами и, по существу, никогда не обсуждалось публично.
Роспуск СССР был осуществлен вопреки неприятию со стороны советского народа — ясно выраженному на референдуме в марте 1991 года — путем тайного сговора трех президентов в Беловежской пуще. Начало "шоковой терапии" было санкционировано личными указами президента Ельцина и проводилось под руководством Е. Гайдара, который даже не занимал пост премьер-министра, а всего лишь "временно исполнял обязанности" премьера.
А. Яковлев никогда не отрекался от своей поддержки и оправдания этого разрушительного процесса. До конца своих дней он считал, что "шоковая терапия" Гайдара — это "великое дело", благодаря которому "наши люди узнали, что такое деньги. Благодаря Чубайсу и его приватизации у нас узнали, что такое собственность" [18]. Ели он и критиковал время от времени социальные издержки "рыночных реформ", то это касалось только форм и темпов этого процесса, но отнюдь не его сути.
После расстрела парламента осенью 1993 года (поддержанного А. Яковлевым) в декабре того же года был организован фарс по выборам в новый парламент. Голосование проводилось при полном игнорировании элементарных демократических норм, а попутно стране была навязана насквозь авторитарная конституция Ельцина. Именно в этот момент Яковлев занял пост руководителя Федеральной службы по телевидению и радиовещанию и Государственной телерадиокомпании "Останкино", то есть вернулся на столь любимый им пост главного пропагандиста правящей элиты.
Под демократией он, аппаратчик до мозга костей, никогда не понимал действительную власть трудящихся, право народа самому принимать решения по вопросам, которые затрагивают его жизненные интересы. Проблема демократии всегда сводилась для него, в лучшем случае, к наличию парламента в духе идеализированных представлений о буржуазных режимах в Европе XIX века, да и то, как видим, с большими оговорками.
В одном из интервью А. Яковлев сообщил, что "как мальчишка верил" в парламентскую власть. Между тем, комментируя "реальный" российский парламентаризм в том виде, как он сложился ко второй половине 1990-х годов — с его всевластием коррупции и цинизма — он говорил: "Если бы я мог это предвидеть, не знаю, стал ли бы я проповедовать демократию. Может, я долго-долго бы думал, стоит ли все это затевать, не поискать ли какой-нибудь другой вариант" [19].
Этим "вариантом", конечно, является авторитаризм и "сильное государство". Оговорка А. Яковлева не случайна. Дело в том, что для него и подобных ему политиков "демократия" неразрывно связана с капитализмом и господством частной собственности. Но существует неразрывная связь между стремлением привилегированного меньшинства обеспечить интересы своего обогащения и теми методами, при помощи которого этот процесс может быть проведен. Рост социального неравенства при капитализме вообще является абсолютно необходимым продуктом тотального подчинения общественных потребностей целям индивидуального накопления прибылей. Применительно к современной России масштабное перераспределение общественного богатства из бывшей "ничьей" государственной собственности в руки ничтожного меньшинства не могло и не может быть проведено демократическим мерами. Отсюда рост авторитарных тенденций уже в конце горбачевского правления и с самого начала ельцинского периода, ограничение свободы слова, возрождение бюрократии и насаждение полицейского государства, — все это как прямое следствие господствующих социально-политических целей.
До конца своих дней А. Яковлев не хотел расставаться со столь понравившемся ему титулом "патриарха демократии". Однако чем дальше тем в большей степени он готовил идеологическое обоснование для оправдания в России авторитарного правления. Мы видели это уже на примере прославления адмирала Колчака. Применительно к текущей политической ситуации это проявилось в его поддержке — хотя и не без некоторого внутреннего сопротивления — действий В. Путина на посту президента России.
Комментируя ежегодные Послания президента Федеральному собранию, А. Яковлев говорил, что "каждый раз готов... аплодировать их автору". Единственно, что не устраивало Яковлева, так это расхождение слов и реальности, — то, что все эти слова оставались пустыми декларациями. Свое недовольство он называл "тоской", а всю вину на банкротство новейшей буржуазной демократии в России возлагал... на народ. В одном из выступлений он заявил, что антидемократические действия Путина, подобные отмене губернаторских выборов, являются не больше не меньше как "выражением настроений страны" [20].
В другом месте, развивая мысль о том, почему в связи с празднованием 60-летия победы над фашизмом официальная российская пропаганда ведет дело к реабилитации Сталина и сталинизма, А. Яковлев сказал, что "... рецидивы авторитаризма очень сильны, поскольку тысячу лет Россия жила не законами, а волей отдельных людей, психология в стране царистская" [21].
Понятно, что раз народ в России "оказался не готов" к демократии и хочет нового "царя", то ничего не поделаешь, придется временно отказаться от даже номинальных форм демократии и править "железной рукой" во имя торжества рынка и частной собственности. Такова та реальная, а не мифическая позиция, которой придерживался А. Яковлев в последний период своей жизни. Демократический "переворот" в его взглядах оказался не последним, и в конце жизни он начал постепенно возвращаться к тому, что защищал в продолжение всей своей "первой" политической жизни.
Мы можем теперь бросить общий взгляд на его интеллектуальную эволюцию и объяснить повороты в его личных пристрастиях. А. Яковлев вырос и духовно сформировался в качестве русского националиста, который рассматривал революцию Октября 1917 года как прежде всего и преимущественно национальное событие. Коммунизм он отождествлял с историческим типом русского национального сознания, а сталинистский режим рассматривал как воплощение "просвещенного" русского государства. По этой причине его разочарование в "коммунизме" приняло форму радикального разочарования в самой русской истории и в лучших демократических традициях русского народа, воплотившихся в Октябрьской революции 1917 года. Обратной стороной этой "смены вех" стала полная капитуляция перед самыми банальными и фальшивыми "демократическими" претензиями мирового империализма.
Взрыв мирового империализма в 1990-е годы — который сам был ускорен крахом СССР — подорвал правдоподобность надежд на то, что правящие элиты Запада могут быть гарантами "демократической" России. Отсюда необходимость нового отстранения от прямолинейной ставки на чудодейственную силу капиталистической демократии и новый поворот, хотя и острожный, в сторону традиций русского авторитаризма.
Новое поколение российских политиков, вполне преданное курсу капиталистических реформ, успешно разыгрывает карту русского национализма. На этом фоне старое поколение политиков отчасти дискредитировало себя участием в вакханалии ельцинского периода, отчасти оказалось не в состоянии пойти по этой дорожке с необходимой последовательностью. Они, как А. Яковлев, оказались оттеснены на задний план и перестали играть сколько-нибудь существенную роль.
В последние годы А. Яковлев как политик совершенно маргинализировался и едва ли был особенно заметен. Почему же сегодняшние властители России посчитали необходимым так преувеличенно и некритично прославить его личную историческую значимость? На то есть две основные причины. Во-первых, капиталистический режим в России глубоко себя дискредитировал. Он нуждается в моральных авторитетах, которые могли бы хоть как-то придать ему тень нравственной легитимности в глазах общественного мнения. А. Яковлев рассматривается как подходящая фигура для этой роли.
Во-вторых, "шоковая терапия" оставила глубокую травму в сознании народа. Между тем начало 1990-х годов — своего рода "священная корова" постсоветского режима в России. Можно критиковать текущее законодательство, разоблачать авторитаризм Путина, осуждать бюрократию, засилье спецслужб, коррупцию и т.д. и т.п., но нельзя ставить по сомнение "выбор" в пользу капитализма, сделанный в то время. Ведь согласно официальной исторической мифологии Кремля альтернативы капитализму не было, и именно тогда были заложены "основы" для построения "демократического общества". И хотя реальные тенденции развиваются совсем в другом направлении, этот миф должен тщательно оберегаться. А. Яковлев был одним из тех, кто до конца остался приверженным этой поставленной с ног на голову интерпретации новейшей истории страны.
Если бы был проведен гласный, публичный политический процесс над теми, кто за спиной народа планировал, готовил и осуществлял роспуск СССР и реставрацию капитализма, А. Яковлев обязательно оказался бы среди сидящих на скамье подсудимых, а его "вклад в историю" нашел бы справедливую и, надо думать, достаточно суровую оценку.
Примечания:
9. В. Роговин, Мировая революция и мировая война , М., 2002, с. 5.
10. Комиссия А. Яковлева впервые в советской истории признала факт существования секретного протокола. Однако в докладе на II съезде народных депутатов Яковлев уверял, что оригинал протокола в советских архивах не обнаружен. "Между тем дело, — писал В. Роговин, — было за немногим — желанием хорошо искать этот оригинал в архиве Сталина, ныне входящем в так называемый "президентский архив". Публикация этого и других секретных документов, связанных со сговором между Сталиным и Гитлером, была осуществлена по советским оригиналам лишь в 1993 году" (Мировая революция и мировая война, с. 279).
11. Правда, 1989, 24 декабря. Цитируется В. Роговиным в: Мировая революция и мировая война, с 130.
12. В. Роговин, там же.
13. Мировая революция и мировая война, с. 261.
14. См. там же, с. 254. В другом месте В. Роговин пишет: А. Яковлев утверждал, "что "заключение договора о ненападении было пусть вынужденным, но необходимым шагом", поскольку тройственные переговоры были заведены в тупик "обструкционистской позицией" Англии и Франции" (там же, с. 272).
15. Роговин, там же, с. 254.
16. Там же, с. 272.
17. Новая газета, 5 мая 2005 г.
18 . Независимая газета, 2 декабря 2003.
19. Там же.
20. Новая газета, 5 мая 2005 г.
21. Там же.