World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

 

МСВС : МСВС/Р : Культура

Версия для распечатки

Примечания к творчеству Гюнтера Грасса и его недавно вышедшей в свет книге - Мое столетие

Вольфганг Вебер
7 октября 2000 г.

В прошлом году немецкому писателю Гюнтеру Грассу была присвоена Нобелевская премия в области литературы. Его последним произведением стал роман Мое столетие, где дается ретроспектива событий прошедшего столетия. Нижеследующая рецензия на этот роман появилась на немецкой странице МСВС 30 ноября 1999 г.

"Воспоминание означает избрание", - это изречение Гюнтера Грасса можно отнести и к его собственному мемуарному произведению Мое столетие (Mein Jahrhundert). По поводу каждого года из прошедшего столетия автор избрал конкретный эпизод или одну тему, которая, с его точки зрения, являлась довольно важной в ретроспективном плане и достойной изложения. Как свидетельствует сам заголовок книги, этот век и в самом деле являлся столетием самого Гюнтера Грасса, в том смысле, у него есть совершенно личный взгляд на события прошедшего столетия. Поэтому книга и является такой поучительной не только в отношении творчества этого художника, но и в общем плане изложения тех самых воззрений и настроений, которые на пороге нового тысячелетия существуют в литературном мире. Именно по этой причине книга и заставляет над многим задуматься, поскольку она, по моему мнению, вызывает также и противоречивые размышления.

Что касается технической стороны изложения и самой концепции книги, то это, несомненно, следует отнести к наиболее удачным произведениям автора. Во время публичного чтения на конгрессе историков в Эссене осенью этого года Грасс пояснил, что хотел написать "историю снизу", то есть историю, изложенную с точки зрения тех людей, которым в книгах и учебниках по истории прав на собственное слово в большинстве случаев совсем не предоставлено: это жертвы истории, маленькие люди, а не правители государств, военачальники или личности, стоящие во главе экономики. И хотя действие в его историях является вымышленным, сами эти истории часто бывают более правдивыми, чем достоверные документы исторической науки, объявил он под бурные аплодисменты присутствовавших там историков.

Сильные и слабые стороны его литературной концепции

Для того, чтобы соответствовать этим побуждениям и представлениям, Грасс дает возможность своим героям вести рассказ о происходящих событиях от своего собственного имени, оценивая их исключительно с их собственной точки зрения. Он как бы вживается в роль своих героев, как то: в участника колониальной войны 1900-го года в Китае; в ребенка, внимающего, сидя на плечах своего отца, агитации Карла Либкнехта, направленной против войны; в палача концлагеря в Дахау 1934-го года; в нацистских военных корреспондентов, которые в послевоенной Германии сделали карьеру в качестве главных редакторов и издателей иллюстрированных журналов; в женщину, ликвидировавшую руины в Берлине 1946-го года; в полицейского, действовавшего во время поджогов общежитий для беженцев в Ростоке и т.д. Таким образом, обычный взгляд на историю подвергается коренной ломке. Те же самые события, которые знакомы читателю на основе абстрактно написанных учебников или книг по истории, и их значение в применении к "большой политике", рассматриваются как бы через призматическую систему, состоящую из меняющихся, необычных углов зрения "снизу", а также "из непосредственной близости". И, прежде всего, истории, написанные по событиям первой половины столетия, отличаются довольно красочным и богатым оттенками языком и действительно позволяют по-новому пережить и обдумать историю.

Незабываемой, к примеру, является вызывающая ужас сцена, в которой разбирающая руины берлинская женщина вдруг обнаруживает ботинок и затем вытаскивает вместе с ним из руин труп. Женщина вовсе не занята мыслями о мертвеце и его судьбе, она не задает себе вопроса о том, какие мечты и надежды, безвременно похороненные руинами, питал, вероятно, этот человек. Так же равнодушно она воспринимает и депрессивное душевное состояние своего вернувшегося с войны зятя, которое вызывает у нее лишь удивление. Нет, она тянет к себе пальто мертвеца: сукно ведь довоенного качества, и все пуговицы на нем еще сохранились. Смерть ведь в военные времена повсюду, а вот приличные пуговицы являются большой редкостью. В конце концов, думать следует и о восстановлении: "Ведь надо как-то жить дальше"...

Подобных сцен, изложенных путем скупых языковых средств, метко и буквальным образом наглядно отражающих социальные отношения и характер поведения людей, в этом произведении имеется большое множество. В их основе лежит литературная концепция, развитие которой можно было наблюдать у Гюнтера Грасса с уже очень раннего периода в результате того, что он первоначально занимался графикой и скульптурой. По этому поводу он сказал в одном интервью следующее: "Вы не найдете в моих книгах ни одного предложения, которое начиналось бы так: Он думал то-то и то-то... или: Он питал себя надеждой... Ничего подобного в них нет. Мои фигуры видятся извне, объясняются перспективой их действия, тем, как они поступают". На основе тонкого таланта наблюдателя и применяемых средств языкового выражения Грасс превращает этот принцип литературного изложения в достойную восхищения, образную и окрыляющую воображение читателя форму отражения действительности.

При описании событий эта литературная концепция ставит в центр внимания вопрос как?, а не почему? Однако в связи с этим следует, к сожалению, отметить, что в значительной степени из поля внимания исключаются также и такие вопросы, которые вызывают особый интерес при изложении исторической темы. Это вопросы, касающиеся соотношения между мыслями людей и тем, как они поступают или не поступают, то есть вопросы, темой которых является влияние определенного образа действия на внешние общественные отношения и наоборот.

Почему потерпела поражение революция в Германии, почему она была задушена в Советском Союзе в результате длящейся десятилетиями реставрации? Какие цели преследовались ее участниками? Мог ли бы иначе развиваться ход истории, если бы удалось предотвратить войну, действия Гитлера и геноцид?

Подобные вопросы, несомненно, занимают умы читателей именно на пороге нового столетия, во всяком случае таких читателей, которые ощущают потребность в том, чтобы изучать прошлое не просто подобно перелистыванию страниц в книге с иллюстрациями, а для того, чтобы обнаружить в нем корни проблем настоящего и найти ответы на будущее.

В книге Мое столетие такие вопросы ставятся довольно редко, и если они вообще ставятся, то лишь косвенно, чтобы побудить читателей задуматься над ними, не формулируя их прямо. Примером тому является история, рассказывающая о сыне рабочего, который, сидя на плечах своего отца, питающего антиимпериалистические настроения, является очевидцем массовой демонстрации, на которой выступает с речью Карл Либкнехт. Там, сверху, мальчику все хорошо видно, но он ощущает ужасный страх, когда речь заходит об угрозе войны и о внутреннем враге, и из-за этого, по нужде, он начинает писать отцу в затылок. В результате тот бьет его, и мальчик, шесть лет спустя, "только так, просто из упрямства", идет добровольцем на военную службу, хотя он сознает, по его словам, что Либкнехт был сто раз прав. Это очень образная история, изложенная с большим юмором. Задумывающемуся читателю неожиданно напрашиваются - как это часто наблюдается в произведениях Грасса на основе гиперболы и ее резкого противоречия по отношению к действительности - серьезные вопросы, в результате чего смех замирает в горле: Ведь миллионы мужчин не идут так просто, только "из упрямства", и даже с криком "ура!" на войну по той лишь простой причине, что в детстве их поколотили. Но что же их тогда на это побудило? Почему же они не следуют призывам Либкнехта, если тот действительно был прав?

Подобное обнаруживается и в рассказах о студенческом движении 60-х годов, хотя они и не являются в такой же степени впечатляющими. Бывший участник движения 1968-го года, который тем временем стал высокооплачиваемым доцентом университета, спрашивает сам себя во многих историях, действие которых на этот раз мучительно медленно тянется, как и его собственный семинар по средам, без должного юмора, почему же он тогда принимал участие в демонстрациях протеста радикализированных студентов, о чем он при этом думал и почему он затем перестал в них участвовать. Однако в дальнейшем возможных ответов на эти вопросы не дается. В конце семинара уходящая последней студентка заявляет: "От Вас все равно уже ничего больше не дождешься", - совершив таким образом свой приговор над бывшим участником этих протестов.

Однако такие эпизоды являются довольно редким исключением. Хотя в целом книга Мое столетие и освещает в пестрой мозаичной картине тем, мотивов и образов множество событий, она все же уклоняется от постановки ключевых исторических вопросов данного столетия. Грасс не сделал их главным предметом темы, поскольку сам он, по его признанию во время чтения в Эссене, вовсе не располагает "ключом для разрешения проблем прошедшего столетия". Его беспомощность явно ощутима.

Взгляд автора на историю

Несмотря на свою беспомощность или как раз по ее причине, Грасс приобрел определенную точку зрения относительно мира и его истории. И при всем множестве имеющихся героев и действий этот его личный взгляд на мир находит свое определенное отражение, что уже становится явно видимым на основе отбора, комбинации и тенденции в отражении самих событий, а также и в изложении перспектив.

Автор видит в 20-ом столетии век ужаса. Две мировые войны, фашизм и геноцид наложили на него свой огромный отпечаток. Эти катастрофы, ставшие частью всей мировой истории, а также бесчеловечные преступления не прекратились и в период, наступивший после 1945-го года, в годы наибольшего экономического подъема. Как по содержанию, так и по своим художественным достоинствам истории на эту тему составляют основную часть книги. Это подчеркивают и иллюстрации автора к книге, их мотивы, а также преобладание в них довольно мрачных оттенков. К самым лучшим и наиболее критическим по своему характеру относятся те из послевоенных историй, которые молниеносно, на фоне безоблачного неба буржуазного и мелкобуржуазного повседневного мира, освещают все еще тлеющие на поверхности очаги болезней общества, а также непреодоленные опасности фашизма и войны.

Так, например, Грасс в своем рассказе предоставляет слово невесте, повествующей о дне своего бракосочетания в 1964-ом году в районе Ремер Франкфурта. Вместо того, чтобы попасть в бюро чиновника ЗАГСа, жених и невеста оказываются вдруг в судебном зале процесса в Освенциме. Совершенно неожиданно перед невестой предстают не только исторические преступления, но и лица самих преступников, а также следы этих преступлений в обществе послевоенной Германии. Один из присутствующих в судебном зале палачей концлагеря ужасающим образом похож на ее дядю Курта, "который всегда выглядит так добродушно". Ее семья, как вынуждена обнаружить или, по крайней мере, предположить в своем неописуемом ужасе невеста, вполне может быть причастна к варварским преступлениям нацистов. При том же дядя Курт во время полевого похода был "в глубоком тылу России" и не занимал по отношению к совершенным там убийственным преступлениям негативной позиции. Во всяком случае и 20 лет спустя, в период процесса в Освенциме, он мало осознает тяжесть этих преступлений. Указывая на "террор американцев и англичан по отношению к немцам", он негодует по поводу фарса, устроенного ввиду нацистских преступлений, "о совершении которых мы все ничего не знали".

Отвечающий времени критический взгляд на общество, ретроспективная оценка истории, произведенная от имени барабанщика для того, чтобы сорвать всю маскировку и завесу забвения и разоблачить неразрешенные еще проблемы прошлого в настоящем, - вот та художественная ось в творчестве Гюнтера Грасса, которая являлась характерной уже для его первого и самого значительного романа Жестяной барабан( Die Blechtrommel).

В книге Мое столетие Грасс, работая над этой темой, опять обнаруживает свои огромные способности и наилучшие стороны, проявляющиеся также и в политическом плане, что ярко характеризует его как художника. И все-таки не остаются ли в конечном итоге некоторые сомнения вовсе неразрешенными? Таким ли на самом деле являлось это столетие? Разве в конце его нет ничего, что заставляет нас глядеть вперед, в следующее столетие? И разве не было на протяжении этого столетия социального движения, достаточно сильного или, по крайней мере, достойного поддержки во имя того, чтобы преодолеть ужасы этого столетия?

Что касается Грасса, то он явно не в состоянии обнаружить такое движение.

Это четко проявляется на основе выбора им событий или, точнее говоря, на основе того, о чем он не вспоминает вообще.

Октябрьская революция 1917-го года в России. Идеалы Октябрьской революции, социальное равенство и международная солидарность нашли свой прямой отклик у угнетенных масс всего мира, а также в мышлении и действиях интеллигенции и художников. Однако Грасс не удостаивает ее упоминания, хотя она и в Германии принесла конец Первой Мировой войне, и ее дальнейшая судьба определила ход мировой истории до самого конца столетия.

Ноябрьская революция 1918-го года в Германии. Альфред Деблин, являющийся одним из вдохновляющих примеров для Гюнтера Грасса в области литературы, был в очень сильной степени воодушевлен ею. Деблин посвятил этому событию четырехтомный эпос ( Ноябрь 1918-го года), в центре которого стоит судьба марксистских вождей Карла Либкнехта и Розы Люксембург, а также описывается политика их социал-демократических палачей. Во время развязанного совместно с СДПГ, военными и "Свободным корпусом" террора против революции в начальный период существования Веймарской республики тысячи рабочих поплатились жизнью, в результате чего этот террор стал прелюдией для нацистского фашистского режима. Грасс лишь в двух или трех второстепенных предложениях мимоходом касается этих событий.

Октябрь 1923-го года в Германии. Этому году Грасс посвящает рассказ, повествующий о нищете во время инфляционного периода. Социальное движение против инфляции, а также его идеи не находят в "истории снизу" Грасса совсем никакого отражения. Напротив, это движение даже подвергается дискриминации в результате небольшого удара сбоку. В качестве "коммуниста" здесь приводится личность, которой позднее "в ГДР удалось кое-чего добиться". Таким путем читателю внушается мысль, что господство сталинистской бюрократии СЕПГ 30 лет спустя якобы имело что-либо общее с целями коммунистического движения начала 20-х годов.

Начало кризиса мировой экономики в 1929-ом году. Трагический характер раскола в рядах рабочего класса между СДПГ и КПГ по отношению к НСДАП изображается на основе конфликтов в гамбургской рабочей семье между тремя сыновьями: социал-демократом, коммунистом и национал-социалистом. Тематизация этого ключевого вопроса истории является совершенно правильной. Но почему же Грасс не включил в действие тех персонажей, которые боролись против раскола и защищали идеи Октябрьской революции? Ведь эта борьба, во главе которой стояли Лев Троцкий и его сторонники, определяла характер всей политической конфронтации в рабочем движении. Ее подавление со стороны Сталина и руководства КПГ расчистило Гитлеру дорогу к власти.

У меня создалось впечатление, что не только в области политики, но и в других не менее важных сферах общества Грасс почти не в состоянии обнаружить тех прогрессивных личностей или тенденций в развитии, которые могли бы указать путь к лучшему обществу.

Мощные технологические революции по существу остаются без внимания автора, хотя именно они и накладывают явный отпечаток на все общественное развитие конца этого столетия. Немногие истории на эту тему, как, например, та, которая посвящена генной технологии вымирания лесов, касаются всей этой тематики лишь очень поверхностно. Опасности для всего человечества локализуются автором в самой сфере техники и науки, а не в области общественного порядка, который сферу деятельности и результаты сделанных исследователями открытий подчиняет господству прибыли.

Интеллектуальный кризис конца 20-го столетия

Какое противоречие обнаруживается здесь по сравнению с тем подъемом и с теми переменами в настроениях интеллигенции, которые наблюдались на пороге последнего столетия, то есть сто лет тому назад!

Тогда культурная жизнь, борьба направлений, амбиции и эксперименты определялись двумя основными аспектами: во-первых, областью новейших достижений в сфере общественных наук и техники, их влиянием на общество и отдельных людей и, во-вторых, усилением социалистического движения.

Это вовсе не означает, что значительное количество художников того времени являлось социалистами в прямом политическом смысле. Однако рост марксистских массовых партий, а также их цели и воззрения послужили тем катализатором, который действовал в рамках всей культурной жизни. Эта явная убежденность в том, что мир в том виде, в котором он существовал, должен быть непременно изменен, что жизнь отдельного человека должна быть полностью освобождена от проблем экономического существования, социального и государственного гнета, буквально витала в воздухе. Естественные науки наряду с психологией рассматривались в качестве решающего средства, расчищающего путь к новой эпохе в истории человечества. Искусство и наука во многих сферах служили экспериментальным полем и мощным рычагом для создания этой новой эпохи. Немало художников сознательно рассматривали себя в качестве гражданина мира, а не "гражданина той или иной нации".

Литературный критик Генрих Харт обрисовал в 1890-ом году в своем повествовании под заголовком "Модернизм" преобладающий и направленный в будущее дух того времени следующими словами: "Завершается столетие. Это не является фактом, заслуживающим большого внимания. Я вижу, что близится к завершению нечто намного большее... человеческая действительность. Возникает новая по своему духу эра. Уже в течение веков царят глубокие сумерки. Свет утра борется с тенями ночной темноты... Но недалек уже тот час, когда сумерки и туман рассеются и наступит сияющий свет. Устаревший мир находится в последней смертельной схватке, и вот уже восходит современный юный мир".

Если сравнить отраженное в книге Мое столетие мировоззрение нынешней интеллигенции с этой полного душевного подъема атмосферой, то нельзя не заметить, как мне кажется, спада в области перспектив и общего коллапса во всем цикле культурной жизни.

Этот кризис является не индивидуальным явлением, а феноменом, характерным для всего общества в целом. Его корни заключаются в опустошительном воздействии длившегося десятилетиями сталинистского господства над культурной и духовной жизнью едва ли не всего мира. Особенным образом оно наложило свой отпечаток на интеллектуальное и художественное развитие поколения, к которому принадлежит и сам Гюнтер Грасс, что четко отражается в его собственном личном становлении.

Родившись в 1927-ом году в Данциге, Грасс провел свои школьные годы и юность при режиме нацистов. И уже с раннего периода своей жизни он, очевидно, отличался крайне острым критическим взглядом на окружающих его людей, на слабость и лживость в чертах их характера и обнаруживал склонность к искусству. Однако по той причине, что он рос в узкой мелкобуржуазной среде, характерной для семьи владельца магазина, ему сначала было трудно, как он повествует в главе "Собачьи годы", воздержаться от преобладающего тогда восхищения всем военным и первоначальными успехами в процессе войны. Затем, в ходе войны, его иллюзии рассеялись. После окончания войны, избежав в 17-летнем возрасте смерти благодаря счастливой случайности, он пережил глубокое потрясение, вызванное как общественной конфронтацией по поводу преступлений нацистов в концлагерях, так и тем фактом, что сам он не был свободен от влияния нацистской идеологии.

В период поисков для себя новой ориентации в мире он оказался совершенно отрезанным от идей и традиций социалистического рабочего движения. Лучшие представители последнего были убиты по приказу Сталина, а оставшиеся в живых были морально сломлены в результате господства бюрократии в Советском Союзе и в созданной позднее ГДР. Либо же они коррумпировались. Фальсификации и грубые искажения принципов социализма, будучи результатом сталинизма, быстро и надолго оттолкнули молодого Грасса и наполнили его всяческими бывшими тогда в ходу антикоммунистическими предрассудками. "Реалистическая" политика социал-демократов, а также политика "мелких шагов", направленная на то, чтобы из плохого мира сделать лучший, - такая политика привлекла его к себе.

Отталкиваясь от того грубого искажения марксизма и злоупотребления им, которое осуществлялось сталинистской бюрократией с целью оправдания своих собственных преступлений, Грасс пришел к выводу, что следует совсем отказаться от марксизма, а также что к любой высокой идее революционного преобразования следует относиться с недоверием.

Сам Грасс однажды поведал о том, как сформировалось это его мировоззрение, когда он в течение нескольких недель работал под землей в шахте вместе с мелкими нацистами, горько разочарованными членами КПГ и старыми социал-демократами: "Далее я научился там, в шахте по добыче калия, жить без всякой идеологии. В моих ушах еще звучали отголоски утренних маршей "Гитлерюгенда", эти воскресные клятвоприношения, конечно же, на знамя, на кровь и на землю, и тут же появлялись коммунисты с довольно сходной запыленной символикой из каморок своей идеологии. Исходя из своего личного горького опыта, я, во избежание проблем, ближе держался к своим скупым на слова социал-демократам, которые не разглагольствовали ни о тысячелетнем рейхе, ни о мировой революции, и уже тогда, в 1946-ом году, с глубины 900 метров вместе с отработанным щебнем послали на размол весь оставшийся идеологический балласт..." ( Werke, Bd. Х; Darmstadt und Neuwied, 1987; S. 441).

Отождествление коммунизма со сталинизмом и отвержение всякой научно разработанной общественной теории как "идеологии" в пользу прагматического довольствования тем, что якобы является "единственно достижимым в данных условиях", - вот остается с тех пор ядром его мировоззрения.

Подтверждением подобных воззрений стали для молодого литератора также и явления в сфере эстетики. В области искусства он постоянно резко выступал против сталинистской доктрины "социалистического реализма" и других псевдорадикальных концепций "ангажированной литературы", которые в Западной Германии в период 60-х и 70-х годов были весьма популярны среди многих интеллектуалов. В ГДР же "социалистический реализм" и вовсе подавался в качестве предписанного самим государством принципа. Писателям вменялось в непременную обязанность при изображении героев в своих романах делать довольно строгое различие между "явными злодеями, представителями реакционных идей и капитала" и добрыми, положительными героями, несомненно, побеждающими, в конце концов, "борцами за мир и социализм". Это совершенно шло вразрез с художественными концепциями самого Грасса. В беседе с Гюнтером Гаусом, состоявшейся в 1965-ом году, при упоминании об "ангажированной литературе" он заявил, что фигуры в его романах должны рассматриваться "не как носители идей, а как те фигуры, которые являются довольно противоречивыми и которых часто трудно понять, поскольку их характер наделен неуравновешенностью и даже шлаками" (Werke, Bd. Х; Darmstadt und Neuwied, 1987; S. 30)

В чисто эстетическом плане обе эти изобразительные концепции, а именно: человек как представитель великих идей и принципов против человека из плоти и крови со всей его противоречивостью, - несомненно, вполне совместимы друг с другом и в такой соединенной форме нашли свое выражение во многих великих произведениях мировой литературы. Точка зрения Грасса, согласно которой они взаимно исключают друг друга, очевидно, тесно связана с его глубоким скептицизмом по отношению к великим идеям, служащим лейтмотивом для действий человека и общества. Но независимо от этого надо отметить и следующее: отвержение им "социалистического реализма" было освежающе правильно, отождествление же его духовных инициаторов с коммунистами и марксистами было позицией в корне ложной.

Грассу никогда не удавалось преодолеть своих собственных политических предрассудков. Этому факту способствовали как стабилизация послевоенного общества на Западе, так и и непрерывное бюрократическое подавление любых независимых политических и интеллектуальных побуждений сталинистской бюрократией на Востоке. Когда Грасс в 50-х и 60-х годах своим произведением Жестяной барабан и другими данцигскими новеллами с таким успехом обнажил всю общественную гнилость, то это было сделано им вовсе не в силу его политических убеждений, а именно благодаря тому, что он обладал довольно метким глазом художника и острым пером.

Отражение эпохи в книге Гюнтера Грасса

Мне кажется, что с течением времени его политические взгляды стали обратным образом, негативно, влиять на его эволюцию как художника.

Отчасти это объясняется изменением в его общественном положении, а также изменением в политических воззрениях тех специфических слоев, с которыми в основном связаны интеллектуалы и литераторы нашего общества. В период 60-х годов они еще были вынуждены вести борьбу против старых структур и пороков общества для того, чтобы завоевать в нем свое собственное место. Во время последующих же десятилетий они наконец-то этого "добились": социальные реформы 70-х годов, а затем обусловленный глобализацией и воссоединением (Германии) биржевой бум 80-х и 90-х годов обеспечили широкому среднему слою создание вполне достаточных возможностей для достижения своей социальной карьеры. Общественный принцип, который 30 лет тому назад ими еще осуждался, а именно принцип: "Обогащайтесь! Своя рубашка ближе к телу!" - ныне рассматривается ими как вполне нормальный. Их ничто уже не беспокоит, ничто больше не вызывает их возмущения. По их мнению, социалистического рабочего движения, как и сто лет тому назад, вообще нигде не наблюдается; они совсем не ждут для себя со стороны такого движения ни вдохновляющих импульсов, ни чувства угрозы, ни окрыляющих их идей. Они спокойно созерцают как себя, так и весь мир, ощущая свое собственное самодовольство.

Хотя сам Грасс разделяет далеко не все подобного рода взгляды, он все-таки не в состоянии каким-либо образом противодействовать как общественному, так и политическому давлению со стороны именно этих слоев. Это находит свое явное отражение и в книге Мое столетие, и прежде всего в самом выборе и в оформлении тех тем, которые посвящены событиям последних 20-25 лет. Сам Грасс открыто признался в Эссене, что ему было довольно трудно найти интересные мотивы для этих "тягостных лет". К сожалению, ему не удалось, как мне кажется, преодолеть затхлость и ограниченность этого периода. Кажется, что вместо этого он иногда ощущает даже некоторое удовлетворение, окунаясь в банальность "маленького человека" и его будничные удовольствия.

Именно тот самый факт, что цикл всей культурной жизни широких слоев населения за все последние 50 лет определялся в основном только радостями и горестями семьи Шелерманн, поворотами в судьбе доктора Рихарда Кимбле во время его многолетнего длительного побега и амурными делами в шварцвальдской клинике, явно свидетельствует уже о довольно печальной картине. Но для чего же нужно все это переживать еще раз снова и снова?

Уже достаточно большой по масштабам бедою оказалось именно то, что сам послевоенный период истории Европы, ввиду отсутствия широкого социалистического движения, в целом рассматривался, исходя лишь из ограниченной точки зрения "немца раздробленной Германии", что, безусловно, явилось результатом самой правительственной пропаганды. Но зачем же теперь, после уже свершившегося объединения страны, все это еще раз повторять, снова и снова в самых различных вариациях, - употребляя снова и снова такие выражения, как "немецко-немецкий футбольный матч", а также используя их при упоминании Олимпийских игр, при пересечении "немецко-немецкой границы", при созыве конгрессов писателей "Востока и Запада" и т.д. - с допущением злоупотребления все теми же националистическими шорами? Ведь со временем все это становится явно абсурдным.

При этом за пределами самих германских границ тоже уже произошло достаточно много потрясших мир событий, чтобы нарушить и в самих немецких землях явный застой в политическом и духовном развитии и даже направить его в совершенно новое русло. Из событий 50-х годов тут уж обязательно следовало бы назвать, конечно, Венгерскую революцию, разоблачение сталинских преступлений Хрущевым, а затем выступление рабочих и студентов 1968-го года во Франции. Далеко идущие последствия развала ГДР, а затем и Советского Союза, оказавшие большое влияние на социальное положение населения и на всю международную политику, тоже вполне заслуживают их освещения "снизу". Вместо этого нам, читателям, приходится убивать драгоценное время, ожидая результатов тех или иных выборов в те или иные дни их проведения до и после свершившегося уже объединения страны. Зато нам вдруг описывают страдания западногерманской семьи 1973-го года, вызванные запретом пользоваться по воскресеньям своей автомашиной, а также проблемы восточногерманского обывателя, связанные с приобретением зимних автошин для своего "Вартбурга". Некоторые из этих приведенных эпизодов сами по себе могут быть вполне остроумными и даже поразительно верными, но почему же при таком их множестве в них нет больше ничего другого? Не удивительно ли, что и последний остаток юмора теперь при чтении испаряется?

Во всяком случае, под конец я читаю, все быстрее и быстрее пробегая глазами по страницам в поисках знакомого мне остроумия Грасса до тех пор, пока наконец-то не наступает момент, когда я с удивлением вынужден отметить: то, что больше всего беспокоит людей "снизу" на пороге нового столетия, оказывается вдруг почти полностью преданным забвению. Речь идет о все растущей бедности все большего количества семей, пенсионеров и детей. И только один единственный раз она все-таки является замеченной, да и то - как большое исключение во всей книге - вовсе не "снизу", а только "сверху", и описана она с точки зрения госпожи Биргит Бройель, являющейся шефом Службы по приватизации и Международной выставки "EXPO". По описанию Грасса, она жалуется в своей семейной "резиденции" с видом на реку Эльбу, применяя при этом следующие слова: "Мне никто и никогда не дарил подарков. Все-то мне пришлось добывать только самой".

И в заключение я действительно с каким-то явно неприятным чувством ощущаю возврат к созерцанию семьи и нации в последнем его рассказе. Кто бы стал рассчитывать на то, что Грасс не завершит описание этого столетия, как это имело место и в реальной жизни - да и в самой книге - так же, как он его начал: с колониальной войны немецких солдат против другого народа? Его первый рассказ, посвященный 1900-му году, насыщен явной исторической правдой и является поистине великолепным по своим художественным достоинствам. Один деревенский парень из Баварии по призыву кайзера принимает участие в качестве добровольца в разгроме восстания боксеров в Китае и затем, вернувшись домой в город Штраубинг, начинает носить косичку одного из убитых китайцев "ко всеобщему удовольствию" на карнавальном гулянии. Это только лишь скупой эпизод, но он уже бросает довольно яркий свет на последующие десятилетия, когда именно такие подонки общества стали подыматься вверх по служебной лестнице.

Если бы Грасс потрудился разобраться с теми идеями и аргументами, которые послужили в качестве оправдания для этого отвергаемого им физического истребления китайцев, то ему, вероятно, бросилось бы в глаза, что это были те же самые идеи и аргументы, на основе которых в конце столетия солдат Бундесвера послали в Косово для физического истребления сербов: это идеи о том, что немецкими штыками следует преподать урок другим народам, научить их "культуре и тому, как следует уважать права человека". Какому же серьезному художнику пришло бы сто лет тому назад в голову при представлении таковых идей использовать что-либо иное, кроме сатиры или карикатуры? Не пора ли уже опять заставить Оскара Матцерата бить тревогу в свой барабан? Но у "пинчеров" 60-х годов, каковыми канцлер Людвиг Эрхард называл критически настроенных писателей, видимо, уже повыпадали зубы.

Грасс слеп и глух по отношению к тому факту, что милитаризм, который он опять подвергает бичеванию в своей последней книге, как и во всех своих прежних произведениях, вновь облачившись в сапоги и согласно своим представлениям начал перекраивать общество изнутри, перевертывая мир наизнанку. Лишь робко и неконкретно делается в заключительном слове намек на опасность развязывания новой войны, которая тлеет "сначала там внизу, а потом и повсюду..." Росс и Рейтер не упоминаются вовсе. Вместо этого у него опять воскресает его кашубская мать и рассказывает о жизни во время и после военных лет, а также о своем замечательном сыне, ставшем писателем.

Нельзя не заметить и того удовлетворения, которым завершается этот заключительный рассказ, а также явного вздоха облегчения по поводу благополучно пережитых страхов и бедствий прошедшего столетия. Автор, как мне кажется, закрывает глаза перед лицом опасностей настоящего периода и не видит также возможностей для будущего. Но там, где не ставится никаких вопросов, нельзя также обнаружить и ответа.

И если в начале книги Мое столетие ощущается свежий тон критического изложения, который и в дальнейшем ее продолжении свидетельствует о необычной и интересной концепции, то в своей завершающей части она, на мой взгляд, несет на себе явную печать царящего ныне интеллектуального кризиса.

Нельзя полагать, что новый подъем богатых литературных традиций является в Германии вопросом далекого будущего. Но он возможен лишь в том случае, если художникам такого масштаба, как Гюнтер Грасс, удастся вырваться из плена насажденных социал-демократией и сталинизмом духовных предрассудков, национальной ограниченности и социального равнодушия. При наличии таких предпосылок искусство и литература, как и в первой четверти завершающегося столетия, вновь станут вдохновляющей силой социального движения - и наоборот.

Ибо, вопреки скептическим воззрениям Гюнтера Грасса, неоспоримым является тот факт, что идеи изменяют мир, если они в силу своего величия и правдивости вдохновляют людей и охватывают массы.

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site