World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

 

МСВС : МСВС/Р : Четвертый Интернационал

Версия для распечатки

Реформа и революция в эпоху империализма

Лекция Дэвида Норта в Сиднее 5 января 1998 г.

Дэвид Норт
6 февраля 2001 г.

Нижеследующая лекция была прочитана 5 января 1998 года в ходе работы Международной летней школы, получившей название "Марксизм и фундаментальные проблемы двадцатого столетия". Она была проведена партией Социалистического Равенства (ПСР) Австралии в Сиднее 3-10 января 1998 г.

Дэвид Норт является национальным секретарем партии Социалистического Равенства США. Он неоднократно выступал с лекциями в Европе, Азии, США и бывшем Советском Союзе по вопросам, касающихся истории и принципов марксизма, а также программы и перспектив Четвертого Интернационала. Он является автором нескольких авторитетных работ по истории Четвертого Интернационала и Русской революции, среди которых Наследие, которое мы защищаем, Перестройка против социализма, Троцкизм против сталинизма и В защиту русской революции.

Введение

Двадцатый век представляет нам поразительный парадокс: нет другой эпохи в человеческой истории, в течение которой основные формы и ритмы каждодневной жизни претерпели бы столь глубокое изменение. Масштаб и темп научных достижений требует от нас почти непрерывно революции в нашем понимании вселенной и места нашей планеты в ней. Как раз сегодня мы, затаив дыхание, наблюдаем за пересылкой изумительных сообщений с космического аппарата, который наша технология послала на Марс. Человечество вынуждено переосмыслить и расширить свои знания о времени, пространстве и существовании в соответствии с научными открытиями. Эти научные открытия были достигнуты на фоне социальных катастроф и катаклизмов этого столетия. Карта мира перечерчивалась снова и снова; и бесчисленные потрясения и их последствия оторвали от своих корней сотни миллионов людей и рассеяли их по всему миру.

И, однако же, несмотря на потрясения и перемены в условиях жизни, в области политических идей не произошло ничего, что было бы сравнимо с прорывами научной мысли. Со времени 1900 года знания человека о вселенной увеличивались экспоненциально; однако его понимание законов, которые управляют его собственным социально-экономическим бытием, намного ниже, чем уровень, достигнутый основателями современного социализма Карла Маркса и Фридриха Энгельса.

Если мы рассмотрим состояние современной буржуазной политики, то не найдем ни одной фигуры, на которую можно было бы указать как на значительного мыслителя или стратега. Тем не менее буржуазия имеет преимущество обладания огромной экономической властью и богатством. По крайней мере до экономических конвульсий в Юго-восточной Азии растущий фондовый рынок и рекордные уровни прибыли не создавали необходимого понимания того, что появление широкого стратегического видения все еще необходимо. Более того, длительное отсутствие сколько-нибудь явного политического вызова господству капиталистического класса позволило ему сконцентрировать свое внимание на накоплении богатства, а не на намного более сложной проблеме защиты себя против угрозы социальной революции.

Кризис рабочего движения

Каким бы ни было плохим состояние буржуазной политики, положение того, что эвфемистически называется "рабочим движением", намного хуже. Официальные рабочие движения умирают, ведомые бюрократами, которые не интересуются положением рабочих и враждебны их интересам, которые они якобы представляют. Кризис рабочего движения в конечном счете не является следствием недобросовестности, продажности, невежества и некомпетентности рабочей бюрократии. Напротив, эти совсем не привлекательные качества берут свое начало в общественных процессах, которые в течение целого исторического периода определяли приспособленческий и антисоциалистический характер рабочего движения. Более чем полстолетия оппортунистической политики, основанной на систематическом подчинении рабочего класса послевоенному империалистическому порядку, сформировали социальное, политическое, интеллектуальное и моральное лицо рабочего движения.

В течение нескольких десятилетий в разгар послевоенного бума и в лучшие дни государства "всеобщего благосостояния", которое основывалось на нем, долговременные последствия теоретического оглупления и политической продажности рабочего движения были не видны. До тех пор, пока общественные отношения между классами, по крайней мере, в ведущих капиталистических странах, развивались по линии компромисса в рамках государства "всеобщего благоденствия", не было места стратегам классовой войны. Исторический период требовал не более чем карликов, и такие люди росли как грибы во всех империалистических странах.

Только с того времени, когда отношения компромисса и приспособленчества разрушились, то есть когда международная буржуазия больше не хотела или не могла играть по старым и привычным правилам, выявилась степень внутреннего разложения послевоенного рабочего движения.

Может показаться почти самоочевидным, что кризис, с которым столкнулся рабочий класс, окончательно продемонстрировал поражение реформизма. Однако ситуация осложняется тем фактом, что крах социал-демократического реформизма затемнен потрясающим падением сталинистских режимов в Советском Союзе и Восточной Европе. Массы, как и следовало ожидать, не были склонны изучать истоки политического феномена, с которым они столкнулись. Следуя за ярлыками, наклеенными на эти режимы как их вождями, так и их капиталистическими противниками, массы рабочих считали эти режимы "коммунистическими" и "социалистическими".

С 1989 по 1991 год падение сталинистских режимов было представлено пропагандистами буржуазии (и значительной частью сталинистов) как банкротство марксизма и социализма. В той степени, в какой рабочие восприняли это объяснение, они не видят альтернативы капиталистическому рынку и его требованиям.

Назад к Бернштейну

Конечно, невозможно игнорировать противоречие между требованиями капиталистического рынка и нуждами рабочего класса. Обеспокоенность масс находит предварительное выражение в слоях образованного среднего класса, которые сами встревожены признаками растущего общественного расслоения.

Совсем недавно был опубликован ряд книг, в которых критиковалась бесконтрольная деятельность капиталистического рынка. Было обращено внимание на то, как глобализация воздействует на условия жизни рабочего класса. Прозвучали предупреждения относительно увеличения социальной поляризации.

В этой атмосфере растущей тревоги обнаружилось возрождение интереса к одной из самых значительных фигур ранней истории европейской социал-демократии, "отцу" антимарксистского ревизионизма Эдуарду Бернштейну. В течение последнего десятилетия издательство Cambridge University Press опубликовало новое издание главного опуса Бернштейна Предпосылки социализма -антологию документов, связанных с теоретической борьбой вокруг взглядов Бернштейна, и совсем недавно, в 1997 году, новую биографию Эдуарда Бернштейна под названием Поиски эволюционного социализма: Эдуард Бернштейн и социал-демократия, написанную историком Манфредом Штегером (Steger). Дополнительный том работ Бернштейна, переведенных и отредактированных Штегером, также был недавно опубликован издательством Humanities Press, которое связано с политической деятельностью мелкобуржуазных левых слоев.

Биография Штегера важна, но не из-за уровня своей учености - в этом смысле она просто скучна - а из-за политического видения, которое ее вдохновляет. Атака Бернштейна против марксизма, его попытка оторвать социализм от революции рабочего класса и его предложение переопределить социализм как не более чем благонамеренный и этически мотивированный либерализм - все это рассматривается Штегером как предостережение нашему времени. Актуальность Бернштейна, согласно, Штегеру, основывается, прежде всего, на его признании невозможности революционной альтернативы капитализму.

"В качестве первого известного марксистского теоретика реформ Бернштейн полагал, что возрастающая сложность современного общества делает широкомасштабные революции прежних лет невозможными..."

"В конце предполагаемого "конца социализма" зародышевая модель "либерального социализма" Бернштейна представляет собой логический исходный пункт единственного жизнеспособного прогрессивного проекта, оставшегося в нашу постсоветскую и (может быть) посткейнсианскую эру: новое сосредоточение на роли гражданского общества и концепция демократии, которая вопрос о приоритете личных прав ставит выше проблемы прав собственности" (1).

Хотя Штегер и провозглашает Бернштейна героем нашего времени, он пишет (со смесью осторожности и цинизма), что ему не удалось "оценить политическую мысль Бернштейна, используя только философский подход. То, что делает его интеллектуальный поиск достойным предметом академического исследования, это не степень его философского искусства и не его отсутствие методологической чистоты. Скорее это в высшей степени оригинальная попытка Бернштейна создать согласованный синтез двух великих традиций, одна из которых опирается на самореализацию индивида, а другая - на справедливость в распределении" (2).

Следует напомнить, что Бернштейн претендовал на то, что нанес ошеломляющий теоретический удар по революционным идеям марксизма. Признание Штегера, что он предпочел избегать "философского подхода" в оценке сочинений Бернштейна, равносилен молчаливому признанию того, что в области науки и теории прямое противопоставление Бернштейна и Марксу выявило бы интеллектуальную нищету первого по сравнению со вторым.

Однако теоретическая ограниченность Бернштейна не мешает Штегеру восхвалять его в качестве пророка, к которому мы должны обратиться. Сегодня, спустя более чем 100 лет, обращение к Бернштейну происходит не по причине интеллектуальной силы его аргументов, а вследствие острой потребности отдельных слоев среднего класса, которые находят в его программе, невзирая на лежащие в ее основе теоретические слабости, как выражение своих социальных интересов, так и ответ на свои политические настроения. Как писал более ранний и более вдумчивый биограф Питер Гэй (Gay) почти 45 лет назад: "Если бы не было Бернштейна, его следовало бы выдумать. Политические и экономические условия Германии на стыке двух веков требовали появления реформистской доктрины" (3).

Конечно, воскрешение бернштейнианства, по крайней мере в его первоначальной форме, сегодня вряд ли возможно. В самом деле, оно, хотя это и не было очевидным в то время, "устарело" с момента своего рождения. Однако возрождение интереса к жизни Бернштейна и полемика вокруг его деятельности показывают один очень важный момент: даже по прошествии 100 лет политические вопросы, вызывавшие споры в самом конце девятнадцатого столетия, остаются чрезвычайно актуальными в то время, когда мы приближаемся к концу века двадцатого.

Марк Твен, по-моему, сказал, что хотя история не повторяется, она все же выглядит повторяющейся (although history does not repeat itself, it seems to rhyme). И действительно, несмотря на все огромные и очевидные различия, нельзя не поражаться той степени, в какой политические условия и духовная атмосфера, в которой возникло бернштейнианство, "воспроизводят себя" в условиях, в которых мы находимся сегодня.

В настоящий момент трудно полностью представить ту степень, в какой заявление Бернштейна о "смерти марксизма" нашло отзвук в среде интеллектуалов из среднего класса в последние годы 19-го века. В разгар невиданного капиталистического процветания и огромного расширения мировых ресурсов и влияния капиталистической системы, марксистская концепция капитализма, согласно которой тот движется к крушению посредством развития своих внутренних противоречий, казалась стольким многим довольно умным людям совершенно несоответствующей наблюдаемой реальности.

Однако существует одно поразительное различие между ситуацией 1898 г. и положением в 1998 г.: Бернштейн представил свою критику марксизма в период, когда условия жизни рабочего класса улучшались видимым образом. Реформизм, какими бы слабыми ни были его попытки оправдать себя теоретически, казался довольно сильным на практике. Этот факт должен быть понят, чтобы оценить смысл выступления Бернштейна.

Вера в возможность постепенной и прогрессивной реформы капитализма была существенным психологическим компонентом бернштейнианства в конце 19-го века. Важно отметить, что такой оптимизм не вдохновляет тех, кто полагает, что сегодня необходим возврат к бернштейнианству. Напротив, в среде современных левых из среднего класса преобладает патологический пессимизм. В них нет какой бы то ни было веры в роль рабочего класса как действующей силы социальных перемен. Их "реформизм" равносилен не более чем смутному и трусливому обращению к финансовой элите с просьбой воздержаться от разрушения того малого, что осталось от "государства всеобщего благосостояния". С другой стороны, Бернштейн, при всех своих слабостях, был по крайней мере искренен в своей иллюзии, что капитализм под давлением и влиянием социалистов, может эволюционировать мирным образом в справедливое и гуманное общество.

Однако, несмотря на это принципиальное различие, есть один существенный концептуальный элемент, который связывает перспективы сегодняшних деморализованных реформистов с перспективами, которые выдвинул Бернштейн в конце 1890-х годов: высокомерное пренебрежение к материалистической диалектике, которая представляет собой методологическое основание марксизма. Неспособность думать и анализировать явления с диалектической точки зрения - то есть как единство противоположных тенденций - делает реформистов начала 20-го века неспособными осознать внутренние противоречия, которые должны были с началом Первой Мировой войны в 1914 г. взорвать вдребезги весь их мир, а вместе с тем и их благодушные идеи.

Партия масс

В течение почти четверти века: со времени отмены законов против социалистов в 1890 г. до начала Первой Мировой войны - СДПГ выросла до положения самой крупной политической партии Германии. Однако простой подсчет голосов не может сам по себе выразить степень и глубину влияния социал-демократии в рабочем классе.

СДПГ была в те времена уникальным историческим явлением: она являлась первой действительно массовой партией рабочего класса. Бернштейн шокировал вождей партии СДПГ, когда в 1898 г. заявил, что движение, воплощенное в СДПГ, является более важным, нежели его конечная цель. Однако изначальная сила его аргументов, несмотря на политическое отступничество, которое они в себе несли, не может быть понята без осмысления масштаба движения, возглавлявшегося СДПГ.

СДПГ руководила обширной издательской империей, публиковавшей книги, газеты и журналы, которые отражали фактически все стороны жизни рабочего класса. В 1895 году (год смерти Энгельса) СДПГ издавала 75 газет, из которых 39 выходили шесть раз в неделю. В 1906 году существовало 58 ежедневных социалистических газет.

В 1909 году общий тираж социал-демократических газет достиг одного миллиона, а накануне войны он составлял полтора миллиона экземпляров. Официальный тираж был меньше, чем действительное число людей, которые следили за социалистической прессой, поскольку многие экземпляры передавались от одного рабочего к другому на заводах, в пивных, школах и от соседа к соседу. Один очень популярный журнал, Der Wahre Jakob,только по подписке распространялся в количестве 380 тысяч экземпляров, однако его реальная читательская аудитория охватывала полтора миллиона человек. К 1914 году общее число социал-демократических читателей составляло, по некоторым оценкам, около шести миллионов человек.

Тираж главной теоретической газеты СДПГ Vorwarts достигал 165 тысяч экземпляров. Известный теоретический журнал Neue Zeit, редактируемый Карлом Каутским, выпускался тиражом 10,500 экземпляров. Газета Die Gleichheit, выпускавшаяся партией для женщин-работниц, которая под редакцией Клары Цеткин проводила наступательно антивоенную линию, к 1914 году достигла тиража в 125 тысяч экземпляров. Круг интересов, охватываемых другими газетами, публиковавшимися партией, можно очертить по их названиям: Рабочий-Велосипедист(тираж 168 тысяч), Певческая Немецкая Рабочая Газета (тираж 112 тысяч), Рабочая Спортивная Газета (тираж 119 тысяч), Свободный трактирщик ( The Free Innkeeper, тираж 11 тысяч), Непьющий Рабочий(тираж 5,100) и Рабочий-Стенографист(тираж 3,000).

В дополнение к этим регулярным изданиям СДПГ издавала массу политической литературы, которая достигала гигантских размеров в ходе предвыборных кампаний: рекламные листки, плакаты, спецвыпуски газет и памфлеты печатались миллионными тиражами. Партия также содержала несколько больших издательств, которые печатали книги по истории, политике и культуре тиражами в десятки и сотни тысяч экземпляров.

СДПГ организовывала и координировала массовую общественную деятельность, которая охватывала каждый слой и возрастную группу рабочего класса. Идентификация СДПГ с рабочим классом была столь глубока, что само слово Arbeiter(рабочий) влекло за собой политическое значение.

К началу 20-го века СДПГ осуществляла по меньшей мере 20 особых видов общественной деятельности, охватывавших широкую сферу культурных и образовательных вопросов. Она организовывала бесчисленные гимнастические клубы и хоровые общества. Только в одном городе Хемниц СДПГ организовала не менее 142 рабочих хоровых обществ, которые давали общим числом 123 концерта. В Тюрингии СДПГ поддерживала 191 гимнастический клуб.

Для сотен тысяч немецких рабочих СДПГ была не просто политической организацией: она являлась осью, вокруг которой они строили многое в своей жизни. Каким бы ни был частный интерес рабочего: плавание, поднятие тяжестей, бокс, пеший туризм, гребля и парусный спорт, футбол, шахматы, наблюдение за птицами, драмкружки, здоровье и экономия, трезвенность - СДПГ имела организацию, в которую мог записаться каждый человек.

СДПГ также направляла существенные средства на регулярное политическое образование. С 1890-х годов она проводила курсы по истории, праву, политической экономии, естественным наукам и ораторскому искусству. Среди лекторов, выступавших по этим темам, были Бебель, Либкнехт, Цеткин и Люксембург. Трехмесячные курсы проводились три раза в год. Число прошедших через эти курсы возросло с 580 человек в 1898 г. до 1,700 человек в 1907 г. В 1906 году была учреждена официальная партийная школа.

Роль партии в обеспечении культурного развития рабочего класса демонстрируется ростом числа рабочих библиотек. С 1900 по 1914 гг. партия и контролируемые СДПГ профсоюзы помогли организовать 1,100 библиотек в 750 различных местах. В этих библиотеках находилось свыше 800 тысяч книг, а к 1914 году на содержании у СДПГ состояло свыше 365 библиотек.

Одна статистическая цифра заслуживает особого упоминания. В первые годы этого нового столетия СДПГ проводила наступательную кампанию по принятию в партию женщин-работниц, и ее усилия встретили энергичный отклик. Число женщин-членов партии возросло с 30 тысяч в 1905 г. до 175 тысяч в 1914 г. Следует заметить, что среди самых популярных партийных изданий была работа Августа Бебеля Женский вопрос.

Капиталистическое экономическое развитие и рост профсоюзов

Прежде чем приступать к рассмотрению позиции Бернштейна, следует уделить внимание международной и национальной экономической ситуации, в рамках которой развивались его идеи. Бернштейн отвергал эффективность исторической материалистической диалектики, однако его собственная духовная и политическая эволюция протекала в соответствии с ее законами.

Мировая экономика с 1873 по 1893 гг. представляла собой сложную и в высшей степени противоречивую картину. Цены и прибыли завязли в болоте длительной депрессии. В течение этих 20 лет уровень цен в Британии упал на 40 процентов. Цена железа понизилась на 50 процентов. Однако этот период снижения цен и нормы прибыли был также периодом стремительно растущего промышленного производства и технологических нововведений. В самом деле, эти два существенных аспекта мировых экономических условий были диалектически взаимосвязаны. Давление на норму прибыли обеспечивало импульс для развития новых производственных и управленческих способов, которые вели к огромному увеличению промышленной продукции. Таким образом, даже несмотря на то, что мировая экономика увязла в болоте падения цен и снижения прибылей, промышленное развитие, особенно в Германии и Соединенных Штатах, переживало взрывной рост.

Капитал проникал в совершенно новые области, такие как Латинская Америка, и поиски прибыльных капиталовложений вели к возникновению колониализма империалистического типа. Длительная рецессия цен и прибылей внезапно завершилась в конце 1894 г., и капитализм вступил в период, который, с точки зрения буржуазии, был столь славным, что получил название, под которым его вспоминают и по сей день - La Belle Epoch! ("прекрасная эпоха!").

Германия являлась одним из самых динамичных центров тогдашнего экономического развития, и это обстоятельство оказывало глубокое и противоречивое влияние на марксистское движение. Вполне очевидно, что необходимым условием увеличения значения СДПГ был быстрый рост рабочего класса. Однако сам этот рост обусловливался чрезвычайно быстрыми темпами промышленного развития Германии. Объединение Германии, несмотря на реакционные политические формы, посредством которых оно было достигнуто при Бисмарке, подвело фундамент под быстрый рост крупной промышленности. Производство чугуна выросло с 2,7 миллиона тонн в 1880 г. до 8,5 миллиона тонн в 1900 г. Производство стали за тот же период увеличилось с 625 тысяч тонн до 6,6 миллиона тонн. С 1873 по 1900 гг. число кораблей, прибывавших в порты Германии, удвоилось. Главной характерной чертой германского экономического развития являлась концентрация и картелизация промышленности. С 1882 по 1907 гг. число мелких предприятий выросло на 8 процентов, в то время как число крупных предприятий увеличилось на 231 процент. К 1907 г. промышленные концерны обеспечивали работой почти 1,3 миллиона рабочих.

Официальная теория СДПГ была теорией классовой войны, однако, ее собственный рост, пускай и косвенно, был связан с ростом национальной промышленности Германии. Связь между национальной промышленностью и ростом профсоюзов была еще более прямой. До середины 1890-х годов их рост отставал от роста партии, от которой они зависели как в плане политического руководства, так и прямой материально-финансовой поддержки. Однако большой экономический бум, который начался в 1895 году и продлился почти до самого начала мировой войны, подпитывал огромный рост профессиональных союзов и радикально изменил отношения между профсоюзами, лидеры которых по большей части были людьми, испытывавшими только самый минимальный интерес к вопросам марксистской теории и социалистическим принципам и к самой СДПГ. Чем больше увеличивались размеры и экономические возможности профсоюзов, тем меньше было желания у их лидеров подчинять свои практические дела более широким проблемам социалистической политики и социалистических принципов.

Атака Бернштейна на марксизм

Вернемся к Бернштейну. Будучи седьмым из пятнадцати детей в еврейской семье, принадлежавшей к нижним слоям среднего класса, он включился в политическую деятельность в качестве участника социалистического движения в 1872 году. Он был увлечен блестящей защитой Бебеля социалистических и международных принципов в годы Франко-Прусской войны. В 1875 году он был делегатом на объединительном конгрессе эйзенахцев и лассальянцев в Готе.

В начале своей политической деятельности Бернштейн проявил склонность к различным формам мелкобуржуазной политики. Одно время он находился под влиянием идей Евгения Дюринга, а несколько позже, работая секретарем Карла Хохберга, левого демократа, который оказывал финансовую поддержку СДПГ, Бернштейн сыграл определенную роль в составлении проекта документа, который побуждал партию отказаться от своей исключительной ориентации на рабочий класс и принять более примиренческое отношение к буржуазии. Маркс и Энгельс были возмущены этим документом, и Бернштейн сохранил их доброе расположение, только совершив поездку в Лондон в компании с самим Бебелем, чтобы лично принести извинения старым революционерам за свое нарушение политических принципов.

В 1878 г. вследствие введения законов против социалистов Бернштейн был вынужден оставить Германию, и его эмиграция продолжалась 23 года. Он жил несколько лет в Швейцарии, а затем, в конце 1880-х годов, переехал в Англию. Именно в течение его длительного пребывания в Англии он вступил в контакт с реформистским Фабианским обществом и свел тесную дружбу с его ведущими знаменитостями. Он часто обедал с такими людьми как Беатриса и Сидней Веббы, а также Джордж Бернард Шоу.

Согласно Штегеру, на Бернштейна большое впечатление произвели "социальные достижения, ставшие возможными благодаря практической, утилитарной точке зрения английских рабочих. Он яркими красками расписывал хорошие отношения между лидерами британских профсоюзов и представителями либеральной буржуазии, доказывая, что "такой брак по расчету" подпитывал успех английского умеренного реформизма. Для Бернштейна развивающаяся британская модель доказывала возможность обоюдно приемлемых соглашений между капиталом и трудом, вдохновляя его на сообщение своих наблюдений своим немецким партийным товарищам" (4).

Фабианцы были только одним элементом более широкого духовного и политического окружения, которое оказывало влияние на Бернштейна. Быстрый рост социализма в Германии и по всей Западной Европе сделал для буржуазии ясным, что его влияние нельзя ограничить, просто используя государственные репрессии. Необходимо было дать ответ на великий интеллектуальный вызов, брошенный марксизмом. Таким образом, в 1890-х годах университеты взяли на себя новую существенную роль - от которой они не отказались и по сей день - роль идеологических бастионов против марксизма. Работы Маркса следовало расчленить до степени несообразностей и слабостей, которые можно было бы цитировать для опровержения заявлений социалистического движения. Новые ученые "убийцы марксизма" стали фигурами огромного влияния и авторитета, чьи работы громко восхвалялись и широко публиковались. Люди, подобные Бем-Баверку, Туган-Барановскому, Бенедетто Кроче, Вернеру Зомбарту и Максу Веберу, не говоря уже о десятках менее известных и менее способных писателей, возводили непрерывный барьер против фактически всех аспектов марксистской теории.

На свой лад работы этих мыслителей подтвердили важное наблюдение Маркса о том, что "способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще", и что объективно существующие общественные противоречия отражаются в определенных идеологических формах, в которых люди борются за их разрешение (5). Труды этих мелкобуржуазных ученых критиков Маркса отразились в работах Бернштейна. В самом деле, не будет преувеличением сказать, что Бернштейн мало что добавил, не считая его собственный политический престиж, к антимарксистским аргументам, которые циркулируют в университетах по сей день.

Энгельс начал чувствовать перемену в мировоззрении Бернштейна и выражать недовольство тем, что последний все больше и больше высказывается как самодовольный и ограниченный английский лавочник. Пока Энгельс был жив, он сдерживал Бернштейна. Однако после его смерти в августе 1895 г. движение Бернштейна прочь от марксизма набирало обороты довольно быстро.

В 1898 г. Бернштейн написал серию статей, в которых он отказался от теоретического наследства и революционной программы СДПГ. Он развил эти взгляды более полно в своей книге Предпосылки социализма. Пришло время, утверждал он, признать, что анализ Маркса капитализма как системы, раздираемой внутренними противоречиями, был продуктом его гегельянского воспитания и не связан с эмпирически наблюдаемой действительностью. Смертельно опасно для социалистов основывать свою тактику на перспективе большого кризиса капиталистической системы. Все доступные свидетельства, напротив, говорят о том, что капитализм обладает фактически неограниченными возможностями для прогрессивного развития, и что это может привести достаточно естественным, демократическим и мирным путем к социализму. Те горе-марксисты, которые продолжают доказывать, что социализм может вырасти из большого кризиса, порожденного внутренними противоречиями капитализма, страдают от "катастрофичности", болезни, которая сделала их неспособными взглянуть в лицо фактам современной жизни.

Исходя из своей ошибочной констатации несуществующих экономических противоречий, Маркс и Энгельс ошибались, веря в то, что капитализм ведет к обнищанию рабочего класса. Профсоюзы, утверждал Бернштейн, доказали свою способность постепенно увеличивать долю рабочих в национальном доходе. Что касается упора Маркса на трудовую теорию стоимости и ее якобы научное доказательство эксплуатации рабочего класса, то это другая часть старого теоретического багажа, которую следует отбросить. Что за необходимость, спрашивает Бернштейн, доказывать неотъемлемо эксплуататорский характер производства прибавочной стоимости в процессе капиталистического способа производства? Эта одержимость проблемой образования стоимости привела социалистическое движение к сосредоточению огня против капиталистического способа производства, а не к формулированию достижимых требований, реализуемых посредством соединения профсоюзной деятельности и национального законодательства для более равного распределения национального дохода.

Бернштейн утверждал, что долговременные интересы рабочего класса могут быть защищены не революцией, а постоянными и постепенными достижениями профсоюзов. Он жестко бичевал "некоторых социалистов", для которых "профсоюзы являются не более чем наглядным доказательством на практике бесполезности любого действия, кроме революционной политики". Для Бернштейна профсоюзы были средством преодоления несправедливых элементов капитализма: "Благодаря своему социально-экономическому положению, профсоюзы являются демократическим элементом в промышленности. Их стремление заключается в размывании абсолютной власти капитала и предоставлении рабочему прямого влияния на управление производством". В той степени, в какой Бернштейн выражал опасения относительно роли профсоюзов, это касалось того, что они не должны добиваться слишком большой власти. Их целью должно быть партнерство с капиталом, а не контроль над промышленностью.

Другой ошибкой Маркса и Энгельса, согласно Бернштейну, являлась их концепция государства как орудия классового господства. Пример Англии, утверждал он, доказывает, что при демократическом устройстве государство может функционировать в качестве представителя всех граждан, постоянно работая на общее благополучие. Целью рабочего класса должно быть не замена существующего государства, тем более не разрушение его, а превращение его в еще более эффективный инструмент надклассовой демократии. В действительности рабочему классу нет нужды и не следует стремиться к установлению своего собственного классового правления. "Диктатура пролетариата" была фразой, которой не место в цивилизованной политической речи:

"... Классовая диктатура относится к более низкой ступени цивилизации и, не говоря уже о проблеме ее целесообразности и осуществимости, ее следует рассматривать только как шаг назад, как политический атавизм, если она питает идею, что переход от капиталистического к социалистическому обществу должен необходимо совершаться в духе эпохи, которая не имеет представления - или имеет только очень неопределенное представление - о современных методах распространения и осуществления законодательной деятельности и в которой отсутствуют организации, пригодные для этой цели".

Демократия является политической формой, которая гарантирует права всех граждан, и он с безграничным восторгом говорил о цивилизованности, которую она вводит в человеческие отношения:

"... В наше время существует почти безусловная гарантия того, что большинство в демократическом сообществе не разработает закона, который бы причинил долговременный ущерб личной свободе... В самом деле, опыт показывает, что чем дольше демократические установления существуют в современном обществе, тем больше возрастает уважение и учет прав меньшинства и тем больше партийные конфликты утрачивают свою озлобленность. Те, кто не может представить себе достижение социализма без какого-либо акта насилия, увидят в этом аргумент против демократии..."

"При демократии партии и класс, который их поддерживает, быстро учатся признавать границы своей силы и в каждом конкретном случае осуществлять только то, чего они могут обоснованно надеяться достичь при существующих условиях. Даже если они ставят свои требования выше уровня, который всерьез собираются достигнуть, то лишь для того, чтобы иметь простор для уступок при неизбежном компромиссе - а демократия является школой компромисса, - все это делается с умеренностью".

Бернштейн не думал, что Англия является исключительным случаем; демократия была не менее способна применить свою магическую силу в Германии. СДПГ, заявлял он, ошибочно настаивает на совершенно реакционном характере немецкой буржуазии. "Это может быть правильным для данного момента, хотя существует множество свидетельств обратного. Но даже если это так, это не может продолжаться долго". Немецкий капиталистический класс мог оказаться намного более восприимчивым к призывам к демократической реформе, если только СДПГ перестанет угрожать ему социальной революцией. Задача партии заключается в заверении буржуазии относительно того, что "она не питает энтузиазма по поводу насильственной революции против всего непролетарского мира". Раз это будет сделано, страх буржуазии перед СДПГ рассеется и она будет готова делать "общее дело" с рабочим классом против более реакционных элементов прусского абсолютистского режима.

Таким образом, Бернштейн убеждал СДПГ отбросить ее революционные фантазии и понять, что социализм, освобожденный от гегельянского детерминизма, который дезориентировал Маркса и Энгельса, в действительности является не чем иным, как последовательным либерализмом. "Фактически, - писал он, - нет либеральной мысли, которая не являлась бы также частью интеллектуального багажа социализма. Даже принцип экономической ответственности индивида за самого себя, который кажется совершенно манчестерским, не может, по моему мнению, отрицаться в теории социализмом, и нет каких-либо возможных условий, при которых он мог бы быть временно исключен. Без ответственности нет свободы".

Бернштейн начал презрительно отзываться о социалистической агитации против милитаризма. В принципе, он не выступал и против колониализма. При европейском правлении, писал он, "дикари без исключения живут состоятельнее, чем до него". Это правило относилось даже к американским индейцам: "Какие бы правонарушения не были совершены прежде по отношению к индейцам, в наши дни их права защищены, и известным фактом является то, что их численность больше не сокращается, а снова возрастает".

По поводу настойчивой социалистической агитации против прожорливого германского империализма Бернштейн утверждал, что не должно быть для социал-демократии "безразличным, будут ли затмевать германскую нацию - которая действительно выполняла и все еще выполняет в настоящее время свою справедливую долю в цивилизаторской работе наций - в сообществе наций". СДПГ неправильно настаивала на замене кайзеровской постоянной армии народной милицией, поскольку ее опасения насчет того, что военщина представляет постоянную угрозу насилия против рабочего класса, в действительности устарели: "К счастью, - писал Бернштейн, - мы все в большей степени становимся приученными к урегулированию политических разногласий иными способами, чем посредством огнестрельного оружия".

Ничто не принесло большего вреда репутации Бернштейна как политического теоретика и стратега, чем публикация его работ. Даже самый тщательный отбор его работ, произведенный Штегером, не повысил интеллектуальный статус Бернштейна (и отрывки, которые я привел, не цитируются в биографии Штегера). Если что и вызывает удивление у современного марксиста, так это крайне низкий уровень аргументов Бернштейна. "Эта жидкая кашица, - скажет про себя кто-нибудь, - действительно представляет себя в качестве опровержения марксизма"? Можно лишь изумляться филистерскому пустоголовию этого поздневикторианского сноба, который, по-видимому, совершенно безразличен к наиболее серьезным и взрывоопасным событиям его времени, если не игнорирует их вообще. Я не знаю, любил ли Бернштейн музыку, но он мог бы извлечь пользу из прослушивания симфоний одного из своих современников, Густава Малера. Бернштейн мог бы обнаружить в музыке Малера то, что совершенно отсутствовало в его собственных композициях: предчувствие трагедии, которая застигла врасплох буржуазную цивилизацию. Однако поскольку этот Бернштейн был Эдуардом, а не Леонардом [здесь игра слов: Бернштейн и Бернстайн, известный американский композитор - однофамильцы, что затемняется разной транскрипцией, принятой в русском языке - ред.], то я сомневаюсь, что он мог бы многое почерпнуть из произведений встревоженного австрийского композитора.

Когда были написаны отрывки, которые я цитировал выше, оставалось всего пятнадцать лет до начала той катастрофы, которую Бернштейн считал немыслимой, катастрофы, которая открывала эру варварства, ужасы которой не имели равных себе в истории. Тенденция капиталистического развития вела не в направлении ко все большей демократии и сглаживанию классовых противоречий, а к массовым репрессиям и гражданской войне. Вглядываясь в будущее, близорукий Эдуард Бернштейн видел только радужные цвета демократии и совершенно упустил колючую проволоку траншей и концентрационных лагерей.

Философские представления Бернштейна

Оппортунизм нашел свое самое богатое и явное выражение в работах Бернштейна и его современников. В последующие годы идущие одна за другой волны оппортунизма ничего не добавили к действительному теоретическому багажу, уже собранному бернштейнианцами. В современную эпоху, которая обладает намного более низким уровнем теоретического самосознания, аргументы против марксизма просто воспроизводят, хотя и с намного более низким качеством, доводы, выдвинутые Бернштейном. Таким образом, рассматривая даже по прошествии века теоретические взгляды Бернштейна, в то же время имеешь дело с полной гаммой представлений современного антимарксизма.

Стиль - это человек, а существенным содержанием стиля является метод. Когда человек начинает говорить о политике, он открывает не просто свои мнения о событиях дня, но и теоретические представления, на которых основываются эти мнения, равно как и мыслительный процесс, посредством которого он к ним пришел. То, что является правильным для индивида, также имеет силу и для политических направлений.

Политический оппортунизм имеет определенные методологические и теоретико-познавательные основы. Я не хочу защищать упрощенное представление о том, что все проявления оппортунизма сводимы к ложной теории познания, или что рассмотрение теоретико-познавательных основ ревизионизма отменяет необходимость проводить тщательный политический анализ обсуждаемых вопросов. Однако вопрос о философском методе имеет огромное и, можно даже сказать, сущностное значение. Бернштейн не основывал свою аргументацию просто на заявлении, что опровергнут тот или иной элемент марксизма, хотя он явно полагал, что современные события показали, что Маркс и Энгельс ошибались во многих своих суждениях. Это, однако, имело вторичное значение. Согласно Бернштейну, сама идея "научного социализма" была противоречием в определении. Социализм, утверждал он, не мог достигнуть уровня науки, так как он был "заинтересованным движением, [которое] не могло относиться к науке нейтрально" (6). "Ни один "изм" никогда не является наукой", - заявлял Бернштейн. "'Измы' - это просто перспективы, тенденции, системы мысли или запросы, но наука - никогда" (7). Несмотря на свои научные претензии, социалистическое массовое движение "является в столь же малой степени научным движением, как, например, Крестьянские войны в Германии, Французская революция или любая другая историческая борьба. Социализм как наука зависит от познания, социализм как движение руководствуется интересом как "благородным побуждением"" (8).

Есть многое в этих заявлениях, на что необходимо дать ответ. Начнем с рассмотрения утверждения, что в той степени, в какой современный социализм действительно является выражением особых общественных интересов, он является наукой не больше, чем предшествующие массовые движения. Как и многие аргументы Бернштейна, этот аргумент являлся более броским, нежели глубоким. Неопровержимой истиной является то, что все общественные движения побуждаются классовыми интересами. Однако существенное различие между современным социалистическим и предшествующими революционными движениями находит выражение в том факте, что только с развитием марксизма этот побудительный элемент - классовый интерес - становится предметом теоретико-исторического анализа.

Строго говоря, Маркс и Энгельс не были первыми, кто открыл классовую борьбу и объяснил ее огромное значение. Следы этого понимания могут быть найдены уже у историков античности, эпохи Возрождения, и у французских историков посленаполеоновской реставрации в начале 19-го века, особенно у Гизо. Однако причины, лежащие в основе классовой борьбы, были определены только Марксом и Энгельсом. Они не только сделали акцент на классовой борьбе и ее отношении к материальным, то есть собственническим, интересам, но и показали, что эти интересы, - как и социальные битвы, которые они вызывают, - образуются на основе производительных сил, создаваемых человеком, и производственных отношений, которые эти производительны силы порождают и через которые они действуют.

На основе этого более глубокого понимания происхождения классового общества и самого фундамента человеческой цивилизации стало возможным впервые выработать последовательно материалистическое понимание истории, то есть понимание, которое объясняло бы не только формирование экономических интересов, но так же и эволюцию социальной мысли.

Только с развитием марксизма человек достиг успеха в определении законов, которые управляют его собственным общественным и духовным развитием. Особенно этот второй аспект - происхождение общественного сознания из общественного бытия - сделал возможным для социалистического движения понимание и объяснение его собственных истоков, существования, развития и стремлений в очищенной от мистификации форме, то есть без обращения к идеалистическим мотивировкам. Здесь лежит глубокое различие между марксистским социалистическим движением и революционными движениями, которые ему предшествовали.

Мы можем с уверенностью исходить из того, что все социальные движения - прошлого, настоящего и будущего - являются так или иначе выражением общественных интересов. Однако марксистское движение может законно защищать свои научные основы в той степени, в какой его принципы, программа и действия руководствуются знанием законов исторического развития. Разграничение Бернштейном "социализма как науки" и "социализма как движения" было грубым, если не глупым. Признавать, что социализм как наука познает законы, управляющие развитием общественного сознания, а затем заявлять, что социализм как движение опирается на "благородное побуждение", было полнейшей нелепостью. В конце концов, наука, которая утверждает, что общественное сознание является продуктом исторических условий, сформированных на основе данного уровня производительных сил и соответствующих им производственных отношений, не может затем заявлять, что когда она надевает одежды массового движения, то она руководствуется "благородным побуждением". Она была бы тотчас вынуждена объяснить, если она и вправду считает себя наукой, происхождение и общественную основу этого "благородного побуждения".

Рассмотрим теперь заявление Бернштейна, что "ни один "изм" никогда не является наукой". Может показаться, что это высказывание Бернштейна ставит дарвинизм в сомнительное положение. Однако позвольте нам предположить, что Бернштейн просто плохо выразился, что он собирался утверждать, что обязательство, налагаемое "измом", несовместимо с наукой. Это тот самый аргумент, к которому Бернштейн возвращался снова и снова: наука несовместима с любой формой партийности. "Если социализм заинтересован в том, чтобы стать чистой наукой, - заявлял он, - то ему следовало бы отказаться от того, чтобы быть классовой доктриной, представляющей классовые устремления рабочих. В этом пункте социализм и наука необходимо должны разделиться".

"Позвольте мне недвусмысленно выразить свое мнение: социалистическая теория является наукой лишь постольку, поскольку ее предпосылки приемлемы для всякого объективного незаинтересованного несоциалиста" (9).

Если бы это последнее заявление было правильным, то это означало бы, что человеком, считающимся компетентным судить о научном статусе марксизма, мог бы быть только тот, для кого судьба человечества была бы абсолютно безразлична. Выдвигая требования того, что он называл "чистой наукой", Бернштейн утверждал, что это несовместимо с наличием "субъективных волевых элементов" (10). Деятельность науки не может, заявлял он, приводиться в соответствие с какой-либо особой человеческой целью.

Однако нет нужды слишком много размышлять, чтобы увидеть, что это едва ли справедливо. Наука никоим образом не сводится на нет ни партийностью, ни силой воли. Биолог, который исследует вирус, вызывающий иммунодифицит человека, не является, как мы можем полагать, беспристрастным по отношению к последствиям СПИДа. Хирург, хочется надеяться, желает спасти жизнь пациента, попавшего под его скальпель. Оба они руководствуются особыми "субъективными побуждениями": первый хочет уничтожить ВИЧ, второй стремится спасти жизнь своего пациента. Это не значит, что они неспособны усвоить научное отношение к своей работе.

В свое время Бернштейн столкнулся как раз с этим возражением. Во время лекции, прочитанной в мае 1901 года, на которой он доказывал, что социализм не может быть научным, потому что стремится к достижению особой цели, его спросили, отрицает ли он, что медицина является наукой, поскольку она преследует особую цель, то есть лечение. Бернштейн извлек свой ответ из глубины своего багажа софизмов. "Я ответил, - пишет он, - что считаю лечение "искусством медицины", которое основывается на совершенном владении наукой медицины. Как таковая последняя направлена не на лечение, а на познание условий и средств, которые приводят к излечению. Если мы примем во внимание это принципиальное различие как типичный пример, то тогда не будет слишком трудным, даже в более сложных случаях, выяснять, где заканчивается наука и начинается "искусство" или "доктрина"" (11). На это Плеханов ответил: "Социализм как наука изучает средства и условия социалистической революции, в то время как социализм как "доктрина" или как политическое искусство старается осуществить эту революцию с помощью полученного знания" (12).

Бернштейн понимает науку как простое каталогизирование фактов, а деятельность ученых - не более как работу обученных клерков, которые собирают, оценивают, сортируют данные, а затем помещают их в надлежащее место. Такая концепция не только лишает науку ее творческого импульса и функции, но является также и неисторической. Развитие науки продолжается более 2,500 лет посредством борьбы течений, в которой разногласия связаны не только с абстрактными идеями, но и достаточно прямо с материальными интересами. Кажется почти банальным указывать на то, что наука, как подтверждает судьба Джордано Бруно и Галилео Галилея, нередко встречала сопротивление общественных классов, которые ощущали в ее развитии угрозу своему общественному положению. Когда Бернштейн говорил о "научной беспристрастности", он имел в виду совершенно определенную концепцию познавательного процесса, в которой отражение материального мира в человеческом сознании и накопление знания были представлены как в сущности созерцательный и пассивный процесс. То есть его материализм, существенной чертой которого была пропасть между объектом познания и мыслящим субъектом, носил механистический, недиалектический характер.

Бернштейн поставил под вопрос не только научный статус марксизма. Его концепция "чистой науки" поставила под сомнение саму возможность научного исследования общества. В сущности, он утверждал, что сфера научной мысли ограничена теми областями, в которых человеческий познающий субъект и объект познания противостоят друг другу как совершенно чуждые и отдельные сущности, то есть, по-видимому, в естественных и математических науках. "Чистая наука", утверждал он, требует, чтобы ее деятельность никоим образом не была заражена взаимопроникновением субъекта и объекта в познавательном процессе. Каждый должен твердо оставаться на своем месте. Наука становится "нечистой" и таким образом теряет свою научную достоверность в тот момент, когда абсолютной граница, которая должна существовать между познающим субъектом и объектом познания, нарушается.

Таким образом, фактически по определению, научное исследование человеческого общества, осуществляется ли оно марксистами или кем-либо еще, становится технически невозможным. Ибо, если Бернштейн прав, как могла бы существовать какая-либо действительная наука об обществе, если наблюдатели и исследователи сами являются частью организма, который они стремятся изучить. По замечанию Каутского, сделанному, когда тот отвечал Бернштейну как раз по этому пункту, "каждый занимает внутри этого организма особое место, место, с которого он проводит свои наблюдения, выполняет свои определенные функции, выводит свою зависимость от других частей того же самого организма; и эти особые части этого организма находятся в противоречии друг к другу. Все это, несомненно, серьезные препятствия, но если бы они действительно были столь велики, что они устраняют науку, то тогда они исключали бы не только научный социализм, но также и всякую другую разновидность общественной науки" (13).

Все аргументы Бернштейна вращаются вокруг одной и той же метафизической, упрощенной и вульгарной формулы: "Объективные" процессы - те, которые действуют совершенно независимо от человеческой деятельности и воли. Ничто из того, что либо желаемо, либо достигается посредством деятельности, в которой обнаруживается сознательное побуждение, не является действительно объективным. "Объективным" является только то, что находится совершенно вне человечества и его сознания и осуществляется стихийно. Таким образом, все человеческое поведение, в той степени, в какой оно пропускается через сознание, является, по существу, субъективным. Поэтому, согласно Бернштейну, термин "объективная необходимость" не может должным образом быть приписан какому-либо человеческому общественному поведению, в котором присутствует нечто большее, чем просто инстинктивное сознание.

С этой точки зрения классовая борьба сама по себе становится не выражением объективной исторической необходимости, а просто проявлением субъективной человеческой воли, налагаемой на объективный ход событий. "Желание улучшить условия особой социальной группы, - заявлял Бернштейн, - не может быть "объективным". Можно даже сказать, что объяснение экономических изменений никогда не употребляет слово "объективный", поскольку они никогда не происходят без вмешательства человеческой деятельности". Пытаясь прояснить границу, в области человеческого поведения, между объективным и субъективным, между тем, что может или не может обсуждаться в понятиях науки и необходимости, Бернштейн предлагал следующий пример: "Всеобщая потребность в пище является объективной силой, а желание разнообразной диеты - это субъективный фактор. Все, что заменяет текущие жизненные потребности реализацией идеи или обдуманной цели, не основывается на объективной необходимости" (14).

Аргумент Бернштейна не выдерживает даже беглого критического рассмотрения. Он говорит нам, что потребность в еде объективна, а "желание разнообразной диеты" только субъективно. Кажется, ему не приходит в голову, что особое "желание" может быть субъективным выражением объективной потребности, или, что то же самое, что субъективное желание может развиваться на основе сознательного понимания объективной необходимости. Потребность в пище, конечно, является объективной необходимостью. Но то, как человек реагирует на приступ голода, не является просто грубым субъективным импульсом. Наука питания и идея "сбалансированной диеты", малонасыщенной жирами, представляет собой обработку, приспособление и руководство для субъективного импульса в соответствии с научным пониманием потребностей человеческого организма. В самом деле, наличие сознания является существенным необходимым условием для прогрессивной гармонизации субъективного желания и объективной потребности.

Переходя от кухни к политике без всякого совершенствования своего метода доказательства, Бернштейн утверждал, что социализм определенно утрачивает какое-либо право на научность, поскольку он стремится к чему-то - в данном случае к форме социально-экономической организации - что не существует. "Но как, - спрашивает с раздражением Бернштейн, - может нечто, к чему мы только стремимся, быть чистой наукой?" (15) Наука может не более чем наблюдать и комментировать то, что существует. "Поскольку коллективизм как экономическая система принимает форму идеала, - заявлял Бернштейн, - он не может одновременно рассматриваться в качестве науки" (16).

Хотя Бернштейн мог думать, что он отвергает только научные претензии марксова социализма, когда утверждал, что стремления человека выпадают из сферы науки, в действительности он отрицал саму возможность науки. В научном исследовании осуществляется общественная практика, чей творческий импульс следует искать в субъективной реакции человека на объективные условия, с которыми он сталкивается. Наука возникает как выражение сознательного присвоения человеком из природы того, что ему нужно для жизни и воспроизводства. Существенной предпосылкой научной мысли - которая далека от допущения абсолютного отделения субъекта и объекта - является диалектическое отношение человека и природы.

Здесь полезно обратиться к Марксу: "Труд есть прежде всего процесс, совершающийся между человеком и природой, процесс, в котором человек своей собственной деятельностью опосредствует, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой. Веществу природы он сам противостоит как сила природы. Для того чтобы присвоить вещество природы в форме, пригодной для его собственной жизни, он приводит в движение принадлежащие его телу естественные силы: руки и ноги, голову и пальцы. Воздействуя посредством этого движения на внешнюю природу и изменяя ее, он в то же время изменяет свою собственную природу. Он развивает дремлющие в ней силы и подчиняет игру этих сил своей собственной власти... Паук совершает операции, напоминающие операции ткача, и пчела постройкой своих восковых ячеек посрамляет некоторых людей-архитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове. В конце процесса труда получается результат, который уже в начале этого процесса имелся в представлении человека, т.е. идеально" (17).

Наука не ограничивается - в стиле клерка, занимающегося инвентаризацией - описанием материального мира в том виде, как он существует вне человеческого сознания и практики. В действительности она озабочена тем, что не существует. Наука стремится открыть в объективной природе возможность воплощения человеческих мечтаний в реальность. Миф об Икаре существует более двух тысяч лет. Мечта о полете фактически воплощалась в рисунках Леонардо Да Винчи, биплане братьев Райт и, совсем недавно, в космическом корабле. "Сознание человека не только отражает мир, оно также "творит" его".

Так же как понимание человеком законов природы делает его способным использовать и даже изменять в его собственных интересах ее стихийно данные условия, так и научное понимание, достигнутое Марксом в области законов, регулирующих историческое развитие человека, обеспечивает возможность организации социально-экономической жизни на основе сознательно понятых человеческих потребностей. Бернштейн, хотя и отрицал в общем возможность такого понимания, неправильно представлял существенное отличие марксизма от различны форм утопической социалистической мысли, которые ему предшествовали. Он заявлял, что "глубинной сущностью" марксизма является "теория будущего общественного порядка". Это ложно в двух принципиальных аспектах:

Во-первых, "глубинная сущность" марксизма - это не теория будущего или даже теория истории, а материалистическое мировоззрение, исходящее из первенства бытия над сознанием, основывающееся на диалектическом методе.

Во-вторых, Маркс и Энгельс не предлагали теорию будущего общественного порядка. Напротив, они давали последовательно материалистическое объяснение общих законов исторического развития и, на этой основе, природы капиталистического способа производства. В противоположность утопическому социализму, который строил свою концепцию общества будущего на абстрактных принципах, марксизм раскрыл историческую необходимость и возможность социализма посредством анализа противоречий существующего общества. Маркс не собирался изобретать новой общественной системы. Он не "изобретал" социализма.

Как хорошо известно, Маркс не пытался разработать проект будущего общественного порядка. Ничего подобного фаланстерам Фурье нельзя найти в работах Маркса. Напротив, Маркс показал, что экономическое развитие буржуазного общества, независимо от воли социалистов, закладывает основы обобществления средств производства, и что противоречия капиталистического способа производства, объективно основывающегося на эксплуатации рабочего класса, ведут его к кризису, крушению и социальной революции. Социализм есть поэтому необходимый (хотя в формальном смысле и не неизбежный) продукт социально-экономической структуры существующего общества и, в еще более глубоком смысле, всей исторической эволюции человека.

Эмпиризм Бернштейна

Даже после признания пустоты теоретических идей Бернштейна, еще ощущается потребность в вопросе: как мог Бернштейн быть совершенно слепым по отношению к общественным противоречиям, которые накапливались и привели европейскую цивилизацию к катастрофе? По крайней мере часть ответа можно найти в обращении вопроса к нашим современникам. Почему столь многие, по общему мнению, умные люди, совершенно слепы по отношению к противоречиям, которые ведут нашу цивилизацию к пропасти? Почему крах "пяти тигров Азии" был неожиданным для столь многих предположительно хорошо информированных людей? Жизнь Эдуарда Бернштейна необходимо исследовать не как модель, а как, по меньшей мере, предупреждение. Особенно в наш век почти всеобщего исторического невежества и политической слепоты есть что почерпнуть из ошибок Эдуарда Бернштейна, который, при всей своей ограниченности, едва ли выглядит хуже по сравнению с политическими фигурами, которые действуют на политической сцене сегодня. Более того, в защиту Бернштейна следует признать, что в 1898 году было не так легко увидеть в богатстве и силе европейского капитализма конца 19-го века признаки надвигающейся катастрофы. Для этого требовалась не просто проницательность, а то, что Маркс однажды назвал "силой абстракции".

Как раз именно эта интеллектуальная способность отсутствовала у Бернштейна. Как и у всякого эмпирика, его политический горизонт определялся "фактами" в том виде, как он извлекал их либо из случайного наблюдения, либо из чтения газет и изучения экономической статистики. Бернштейн искренне считал себя человеком науки, и его главный упрек Марксу заключался в том, что гегельянская методология и революционные цели Маркса сделали для него невозможным восприятие объективного подхода к "фактам" социально-экономической жизни.

Бернштейн действовал под влиянием общей иллюзии эмпирика: "факты" являются первичными, "чистыми", "свободными от оценок" и интеллектуально незараженными частицами абсолютно объективных данных, которые устанавливают единую структуру истины. Накопление достаточного числа этих политически нейтральных данных даст представителю социальной науки действительно объективную картину общественной реальности, исходя из которой можно будет определить соответствующее направление деятельности.

Что эмпирик отрицает, или не способен признать, так это то, что "факты" общественной реальности сами являются продуктами истории, и что способ, которым факты отбираются и располагаются в рамках концептуальной системы, является социально обусловленным. Каждый общественный факт есть дитя исторических условий и существует в качестве составной части сложной сети социально-экономических отношений. Более того, эти "факты" привлекают внимание - в действительности, только поэтому они и признаются в качестве "фактов" - посредством функционирования познавательных понятий и категорий, которые также являются продуктом и отражением исторического процесса.

Эмпирик, который утверждает, что его отбор и изучение общественных фактов является совершенно нейтральным, не подозревает об исторически обусловленном характере понятий, которыми он оперирует. Другими словами, он усваивает в сущности бессознательное и некритическое отношение к формам своего собственного мышления.

Некритическое отношение Бернштейна к своим теоретическим концепциям проявилось наиболее ясно в его знаменитом утверждении, что конечная цель - ничто, что он озабочен только тем, что существует здесь и сейчас. Каков смысл этого мировоззрения? Подобно самим фактам, практика социалистического движения вырывалась таким образом из своего исторического контекста. На этой основе политическая деятельность должна была определяться без всякого понимания того, что она является частью исторического процесса, которому подчинена.

Из эмпиризма Бернштейна вытекало то, что он заявил о своем отрицании революционной перспективы именно в то время, когда противоречия, чье существование он отвергал, подошли к точке прорыва на поверхность наблюдаемой политической жизни. Не всегда мудрая сова вылетает в сумерки. Видимость стабильности в наибольшей степени кажется действительностью в тот самый момент, когда солнце едва собирается заходить над данным общественным порядком. Эмпирические данные, свидетельствующие о силе существующей системы, достигают, в количественном смысле, своего апогея. Эмпирику кажется бессмысленным настойчиво ставить под вопрос социальный строй, жизненность которого доказывается впечатляющей массой данных. Однако эти кусочки информации уже вытесняются и являются, во всяком случае, не более чем противоречивыми показателями положения, которое является по самой своей природе не только не окончательным, но и находящимся в процессе своего изменения. Политический эмпирик, хватающийся за данную информацию для того, чтобы оправдать капитуляцию перед существующим порядком, делает ошибку наложения на развивающийся процесс произвольного завершения. Таким образом, он ошибочно принимает момент исторического перехода за конечный результат. Вот почему Бернштейн не смог увидеть в 1898 году приближающуюся тень 1914, не говоря уже о 1933 годе.

Примечания:

1. The Quest for Evolutionary Socialism: Eduard Bernstein and Social Democracy, Manfred Steger, (Cambridge University Press), pp. 14-15.
2. Ibid p. 15.
3. The Dilemma of Democratic Socialism(New York, 1970), p. 110.
4. Steger, op cit., p. 69.
5. Marx-Engels Collected Works, Vol. 29, p. 203.
6. Selected Writings of Eduard Bernstein 1920-21, ed. Manfred Steger (New Jersey, Humanities Press, 1996), p. 97.
7. Ibid., p. 99.
8. Ibid., p. 95.
9. Ibid., p. 116.
10. Ibid., p. 118.
11. Ibid., p. 104.
12. Selected Philosophical Works, Volume III (Moscow: Progress Publishers, 1976), p. 34.
13. Neue Zeit, 1901 (translation by D. North).
14. Bernstein, op. cit., p. 36.
15. Ibid., 106.
16. Ibid., p. 108.
17. Маркс К., Капитал,т. 1, с. 189.

Смотри также:
Марксизм и профсоюзы - Лекция Дэвида Норта в Сиднее 10 января 1998 г.
(8 июля 1999 г.)

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site