World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

 

МСВС : МСВС/Р : История : Вадим Роговин

Версия для распечатки

Волкогоновский Троцкий

Часть 1 | Часть 2 | Часть 3

Вадим Роговин
15 мая 2002 г.

Данное критическое эссе было написано В. Роговиным в начале 1990-х годов, по следам появления книги генерала Д. Волкогонова о Троцком. Впервые опубликовано в Бюллетене Четвертого Интернационала , № 7, декабрь 1993, с. 189-210.

Развернувшаяся в последние годы шумная антикоммунистическая кампания в нашей стране не породила сколько-нибудь серьезных научных трудов. Большинство нынешних опровергателей марксизма не идут дальше злобных публицистических статей, повторяющих доводы буржуазной советологии и первой русской эмиграции. Пожалуй, единственный трудом, написанным с позиции т.н. «нового мышления» и претендующим на название научного, является двухтомник Д. Волкогонова Троцкий. Политический портрет. Эта работа заслуживает обстоятельного разбора, поскольку в ней собраны все наиболее характерные положения современных русских «демократов», связанные с критикой не только Троцкого, но также большевизма, марксизма и коммунистической идеи.

Примечательна биография автора этой книги. На протяжении нескольких десятилетий он был одним из наиболее рьяных апологетов «развитого социализма» и «борцов с буржуазной идеологией». Волкогонов принадлежит одновременно к трем слоям высшей советской бюрократии: военной (он дослужился до чина генерал-полковника), научной (возглавлял Институт военной истории) и партийной (был заместителем начальника политуправления Советской Армии, органа, работавшего на правах отдела ЦК).

Несмотря на то, что Волкогонов являлся автором многочисленных книг и статей, они из-за их серости и банальности не привлекали внимание широкого читателя. Известность Волкогонову принесла его книга Триумф и трагедия — в основном в результате того, что автор, будучи одним из ведущих бюрократов, оказался первым, кому был открыт доступ в сталинские архивы. Эта книга написана в традиционном для советской историографии ключе — подвергая критике Сталина и сталинизм (в тех рамках, в каких это было дозволено в первые годы «перестройки»), автор с большой теплотой и пиететом писал о Ленине и большевизме, но при этом в чисто хрущевско-горбачевском духе «обличал» троцкизм и другие «антипартийные» оппозиции. В книге же о Троцком он, подчиняясь логике идеологического поворота большинства прежних аппаратчиков, осуществил «двойную смену знаков».

Первая «смена знаков» коснулась отношения к Троцкому. Перефразируя часто повторяющееся в книге Волкогонова бессодержательное утверждение о том, что «Троцкий гляделся в зеркало истории», можно с куда большим основанием сказать, что сам Волкогонов непрерывно глядится в зеркало буржуазной историографии. Ему известно, что на Западе имеется немало серьезных исследований о Троцком, и изображение Троцкого в духе обветшалых сталинистских догм снизило бы доверие к его книге. Поэтому он освещает личность и деятельность своего главного персонажа с большей объективностью, чем в своем прошлом труде. Но Волкогонову известно и другое: в связи с крушением режимов, сохранявших социалистические основы общества, антикоммунистическая идеология получила новый «социальный заказ»: способствовать тому, чтобы эти перемены приняли необратимый характер и в этих целях «развенчать» большевизм от самых его истоков. Этим объясняется вторая «смена знаков»: все, что вчера Волкогонов изображал со знаком «плюс», сегодня он пытается представить со знаком «минус». В нашей статье мы попытаемся проследить, с помощью каких идеологических методов проделывается эта операция и в какой степени выводы и обобщения Волкогонова отвечают элементарным требованиям научной добросовестности.

Что интересно в книге Волкогонова

Внимание читателя привлекут прежде всего новые материалы, извлеченные автором из советских архивов, в том числе из архива ГПУ-НКВД. В книге приводятся, в частности, важные документы, раскрывающие историю вербовки и шпионской деятельности Зборовского, которого сталинская разведка внедрила в ближайшее окружение Л. Седова. Десятки донесений Зборовского, представленных в книге, свидетельствуют о том, что он регулярно информировал Москву обо всех аспектах деятельности Троцкого и Седова.

Наиболее добросовестными в книге являются главы, освещающие подготовку и осуществление убийства Троцкого. Волкогонов считает, что Сталин уже в 1931 году дал указание об убийстве, но на первых порах его агенты провоцировали на террористический акт белых эмигрантов, стремясь создать для себя политическое алиби (Д. Волкогонов , Троцкий. Политический портрет, М., «Новости», 1992, книга 2, с. 297).

В начале 1935 года начальник иностранного отдела ГПУ Шпигельглаз получил через Ягоду приказ Сталина «ускорить ликвидацию Троцкого». Для решения этой задачи была приведена в действие вся агентура ГПУ во Франции (там же, книга 2, с. 300). Однако ответственный работник ГПУ Райсс, в 1937 году открыто перешедший на сторону IV Интернационала, весной-летом 1935 года предупредил Троцкого о надвигающейся опасности и посоветовал ему покинуть Францию. Переезд Троцкого в Норвегию, где агентура ГПУ была значительно слабее, отсрочил выполнение сталинского плана. Волкогонов приводит свидетельство чекиста Судоплатова, принимавшего участие в многолетней охоте за Троцким, о том, что Шпигельглаз был расстрелян в 1937 году, потому что он «не выполнил задания по ликвидации Троцкого. Тогда такого простить не могли» (2: 303). Вслед за этим Волкогонов выдвигает версию, согласно которой одной из причин расправы с Ягодой была его неудача в выполнении этого важнейшего приказа Сталина (2: 301).

Все указанные версии в книге недостаточно документированы. Сам автор объясняет это тем, что в своих поисках ему пришлось столкнуться с упорными помехами со стороны партийных бонз, которые «делали вид, что они ничего не знают и у них нет каких-либо документов об этом деле... чтобы иметь основание сказать то, что я говорю, мне пришлось приложить огромные усилия и в ряде случаев привлечь данные без ссылки на источники, ибо получил я их неофициально». Автор обещает при переиздании книги внести в нее добавления и уточнения об этом деле на основе документов, которыми он теперь располагает (2: 323).

Значительно полнее освещены Волкогоновым события 1939-40 гг. В книге приводятся выразительные выдержки из заявлений в ЦК КПСС непосредственных организаторов убийства Троцкого — Судоплатова и Эйтингона, осужденных после разоблачения Берии к длительному тюремному заключению, как его ближайшие доверенные лица. Обращаясь с просьбами о реабилитации, они особенно упирали на свои заслуги в проведении «операции в Мексике», которыми «ЦК был доволен» (2: 304, 309, 311).

Из этих заявлений и бесед Волкогонов с Судоплатовым явствует, что в начале 1939 года Сталин провел узкое совещание с единственным вопросом: о необходимости ускорить убийство Троцкого. Вскоре после этого Судоплатов был вызван к Сталину, который поручил ему возглавить группу, направляющуюся в Мексику (2: 305, 307). По словам Судоплатова, существенную помощь этой группе оказала «одна советская женщина», жившая тогда в доме Троцкого и скончавшаяся в 80-е годы в Москве. Другим агентом, причем «двойным» (НКВД и ФБР), Волкогонов считает Сильвию Франклин (2: 320).

Актуальный интерес придает книге Волкогонов разоблачение традиционных сталинистских и некоторых новейших мифов о Троцком и «троцкизме». Отмечая, что «нет ничего более далеко от истины нежели обвинения Троцкого в сионизме», (пущенные ныне в ход черносотенными организациями типа «Памяти») автор излагает взгляды Троцкого по еврейскому вопросу и завершает свой анализ выводом: «Тем более странно слышать сегодня слова о "зловещих троцкистских планах", смыкающихся с "мировой стратегией сионизма"» (1: 59-62).

Если в книге о Сталине Волкогонов оценивал деятельность левой оппозиции в духе традиционных сталинистских версий, то в своей новой книге он более объективно освещает эту деятельность, отмечая политическое мужество Троцкого и его единомышленников и раскрывая недобросовестные приемы, использованные правящей фракцией в борьбе против оппозиционного меньшинства.

Немало верного сказано в книге о непреходящей ценности многих идей и прогнозов Троцкого. Автор справедливо отмечает, что понятие «бюрократический абсолютизм», использованное Троцким для характеристики сталинского режима, «во многих отношениях более глубоко, чем устоявшееся ныне выражение "командно-административная система"» (2: 245). Примечательно и признание интеллектуальной мощи Троцкого, выразившейся в его прогнозах о будущем сталинизма. Эти прогнозы, как подчеркивает Волкогонов, «поразительны не только по своему содержанию, категоричности выводов, но и по времени их оглашения. Уже в 1926-м, 1927-м, 1928-м годах и позже Троцкий не уставал говорить об обреченности сталинизма. В отношении собственной Родины его прогноз и пророчество по главным пунктам оказались верны: сталинизм не имеет будущего; от войны с Гитлером стране не уйти; низвержение Сталина с исторической арены будет страшным» (2: 248, 252).

Упоминая «великолепные работы» Троцкого, которые «пророчески показали роковую роль фашизма», Волкогонов подчеркивает, что «Троцкий, возможно, первым дал глубокую характеристику фашизму как источнику войны» (2: 235). Касаясь «поразительного прогноза грядущей войны», разработанного Троцким, автор с изумлением замечает, что прогностические выводы Троцкого совпадают с выводами «историков и политологов наших дней, исследующих события тех далеких уже, предвоенных лет. Но их разделяют десятилетия!» (2: 249)

Этими положениями, однако, исчерпывается то ценное и правдивое, что содержится в книге Волкогонова. Несравненно больше в ней исторических ошибок и предвзятых, грубо тенденциозных обобщений.

В чем ошибается Волкогонов

Особенно много фактических ошибок содержится в главах, посвященных внутрипартийной борьбе 1922-27 годов. Так, Волкогонов утверждает, что Троцкий уклонился от предложенного ему Лениным союза для борьбы со Сталиным по «грузинскому делу» (2: 10). Однако опубликованные недавно в нашей стране документы свидетельствуют, что Троцкий уже на следующий день после получения ленинской записки с предложением такого союза вступил в борьбу со Сталиным и приложил немалые усилия для разоблачения ошибок и махинаций Сталина в «грузинском деле».

Волкогонов повторяет ошибочную версию Ю. Фельштинского о том, что опубликованный последним опрос членов Политбюро от 3 июня 1923 года касался публикации ленинского Завещания. На деле этот документ представляет опрос по поводу целесообразности публикации другой ленинской статьи («О придании законодательных функций Госплану») (2: 10-11). Полный текст Завещания стал известен триумвирату и тем более Троцкому несколько позже.

Волкогонов искажает факты, когда пишет, что «осенью 1923 года в верхах партии готовилась важная партийная дискуссия, направленная против Троцкого. Эта дискуссия получила название "литературной"» (2: 13). В действительности «литературной» была названа дискуссия конца 1924 — начала 1925 года, поднятая в связи с выходом статьи Троцкого Уроки Октября. Что же касается дискуссии 1923 года, то она была открыта в результате писем Троцкого и 46 старых большевиков, направленных в ЦК РКП(б). Кстати, Волкогонов допускает еще одну ошибку, утверждая, что Заявление 46 было написано Троцким (2: 17). Наконец, автор ошибочно указывает, что цитируемое им по архивному черновику письмо Троцкого в Правду было написано в разгар «литературной дискуссии». Это письмо было опубликовано в Правде спустя неделю после появления статьи Новый курс — 18 декабря 1923 года.

Не меньше путаницы допускает Волкогонов и при освещении вопроса о предложении ЦК Германской компартии направить Троцкого в Германию для подготовки и руководства восстанием. Автор ошибочно относит эту просьбу не к 1923, а к 1921 году (2: 26) и утверждает, что Троцкий якобы отверг ее и тем самым «в решающий момент подготовки восстания уклонился от личного участия в нем». Хорошо известно, что Троцкий настаивал на своей поездке в Германию, но триумвират добился решения ЦК, налагавшего запрет на его непосредственное участие в германской революции. К этому следует прибавить, что при рассмотрении причин поражения революции в Германии Волкогонов ни словом не упоминает об ошибках Коминтерна и Германской компартии, раскрытых в многочисленных работах Троцкого, а ограничивается импрессионистским бессодержательным утверждением о том, что в Германии «почва не была увлажена революционными соками» (1: 340-341).

Едва ли не решающую причину поражения оппозиции в легальной внутрипартийной борьбе Волкогонов видит в том, что «нередко в самые критические моменты борьбы Троцкий уходил с "ринга": то ему мешала болезнь, то он находился в отпуске, то уезжал на Кавказ и Берлин для лечения» (2: 51). Но ведь историку должно быть известно, что отнюдь не преувеличенными заботами Троцкого о своем лечении и отдыхе объяснялись эти поездки и отпуска; 1923-26 годы были временем резкого ухудшения его здоровья, вынуждавшего его отрываться от активной деятельности.

В ряде случаев небрежность автора при освещении хорошо известных исторических фактов просто изумляет. Так, он заявляет, что Платформа 83-х (написанная в 1927 году) была изложена на июльском пленуме ЦК 1926 года. Приводя выдержку из письма Троцкого, в которой говорится: «Вспоминал пророческие слова Сергея: не надо блока ни с Иосифом, ни с Григорием. Иосиф обманет, а Григорий убежит», Волкогонов после слова «Сергей», поясняет: «сын Л. Д.». Таким образом, «пророческие слова» приписываются подростку — сыну Троцкого. Между тем несколькими страницами выше в книге приводится цитата из Моей жизни, свидетельствующая, что предостережение «Сталин обманет, а Зиновьев убежит» принадлежало активному соратнику Троцкого по оппозиции Сергею Мрачковскому (2: 48, 59).

Такого рода ошибки являются следствием небрежности и спешки при подготовке Волкогоновым своей книги. По-иному обстоит дело с ошибками, которые выступают следствием стремления автора принизить в глазах читателя личность Троцкого. Так, в книге неоднократно повторяется утверждение о том, что «будучи популярным, Троцкий не имел друзей», за исключением своей жены Н. И. Седовой. Автора не смущает, что это утверждение противоречит тому, что в книге не раз называются имена близких друзей Троцкого: Иоффе, Раковского, французского социалиста А. Росмера и многих других (1: 32, 281, 357).

Чтобы приписать Троцкому отрицательные черты или приуменьшить его заслуги, Волкогонов нередко апеллирует к явно некомпетентным и сомнительным суждениям современников как к истине в последней инстанции. Так, в книге приводятся обнаруженное в архиве Троцкого письмо некоей американки Ж. Аллен, в котором по поводу характеристики активистом американского рабочего движения Бризбеном Троцкого как одного из величайших полководцев современности говорится, что Троцкий — «агитатор, а не полководец» (1: 250). Разумеется, для Волкогонова «справедливой характеристикой» роли Троцкого в Гражданской войне оказываются слова этой никому не известной женщины, а не американского, да и многих других революционеров, внимательно изучавших опыт Гражданской войны.

Рассказывая о легендарном «поезде Троцкого», Волкогонов ссылается на свою беседу с некоей Мариничевой, работавшей машинисткой в секретариате Троцкого, которая сказала ему: «Незаурядный, даже выдающийся человек был Троцкий, но трусоват» (1: 272-273). На этом «свидетельстве» Волкогонов строит целую «концепцию», присовокупляя от себя: «Кроме Сталина — в будущем, наверное, никто из политических деятелей в нашей стране не принимал столь исключительных мер по обеспечению личной безопасности» (1: 274). При этом автор странным образом «забывает», что в отличие от Троцкого, часто оказывавшегося на переднем крае фронтов, Сталин во время Отечественной войны ни разу не появился на фронте, а численность охраны, сопровождавшей его даже на курорты, в сотни раз превышала численность охраны, сопровождавшей Троцкого к месту боев (прим. *).

Впрочем, Волкогонов склонен приписывать трусость и Ленину. Рассказывая об июльских днях 1917 года и соглашаясь с оправданностью решения партии об уходе Ленина в подполье, он не удерживается от того, чтобы прибавить: «Ленин был осторожным человеком и никогда не рисковал собственной жизнью, как другие революционеры» (1: 130). И это говорится о человеке, который в разгар ожесточенной гражданской войны выступал с охраной из одного-двух человек на массовых митингах и собраниях, на которого только за первые десять месяцев после Октябрьской революции было совершено три покушения, причем последнее из них едва не завершилось смертельным исходом.

Еще более неприглядное впечатление оставляют ошибки и передержки Волкогонова при характеристике взглядов Троцкого и Ленина. Особое недоумение вызывает утверждение автора, будто Троцкий считал, что «оппозиционные взгляды различных коммунистов опасны» (2: 21) и выступал за «единомыслие» в рядах партии. Это разительно противоречит как многочисленным высказываниям Троцкого о партийных дискуссиях и «разномыслии» как неотъемлемом условии здорового развития партии, так и его собственному участию в различных фракциях и оппозициях. Столь же предвзято освещаются взгляды Троцкого на культуру, которые Волкогонов интерпретирует следующим образом: «Подходя к культуре сугубо прагматически, Троцкий отводил ей лишь вспомогательную роль в том великом эксперименте, что начали большевики в 1917 году» (1: 354). Нашего историка не смущает, что этот пассаж противоречит приводимым в книге словам Троцкого о том, что «смысл революции состоит в создании основ более высокой культуры» (1: 375). Столь же бесцеремонно Волкогонов истолковывает взгляды Ленина, приписывая ему «нигилистическое отношение к буржуазной отечественной мысли» (1: 72). Это нелепое утверждение, расходящееся с многочисленными высказываниями Ленина о ценности духовного наследия прошлого, автор основывает на единственной вырванной из контекста ленинской цитате и злобной, бездоказательной характеристике Ленина меньшевиком Валентиновым.

О некоторых острых эпизодах революции и гражданской войны Волкогонов пишет крайне витиевато, излагая под видом «гипотез» лживые и не раз уже отвергнутые непредвзятыми исследователями исторические версии. Это касается, например, искажения трагической судьбы крупного военачальника гражданской войны Миронова, который за свои анархические и самоуправные действия дважды был подвергнут аресту и в 1921 году погиб в тюрьме при невыясненных до сих пор обстоятельствах. Волкогонов сообщает, что Троцкий, несмотря на то, что Миронов «в публичных разговорах выражал недоверие председателю Реввоенсовета», после первого ареста и суда над Мироновым, приговорившего его к расстрелу, добился его помилования, назначил его командующим второй конной Армией, а затем главным инспектором кавалерии и наградил его почетным революционным оружием. Тем не менее рассказ о судьбе Миронова завершается в книге следующей неожиданной и ничем не мотивированной фразой: «Возможно, останется навсегда тайной, причастен ли Троцкий лично и непосредственно к убийству Миронова» (1: 258).

Покровом «тайны» окружается в книге и другая, многократно отвергнутая всеми сколько-нибудь объективными отечественными и зарубежными историками версия — о финансовой поддержке германским правительством большевиков в 1917 году. Сперва Волкогонов голословно заявляет, что на Западе это «сегодня считается твердо установленным», а затем буквально через несколько строк пишет о том, что это — «тщательно сберегаемая большевиками тайна», что «достоверно это или нет — до сих пор полностью неясно», и «едва ли удастся, видимо, когда-нибудь установить подлинную картину в этом вопросе. Может быть, это останется тайной истории» (1: 320, 321 и след.). Чтобы, однако, не осталось сомнений в том, какое мнение он сам имеет об этой «тайне», Волкогонов задает вопрос: «На какие средства до октябрьских событий большевики издавали 17 ежедневных газет тиражом более 300 тысяч экземпляров?» Брежневски-гобачевски-ельцинскому идеологическому функционеру, привыкшему, что каждое его слово оплачивается внушительной монетой, непонятно, как могла действовать массовая оппозиционная печать без иностранных подачек.

Рассказывая о голоде 1921 года, Волкогонов не упускает возможности напомнить, что «сегодня и без голода (наша) страна принимает дары с благодарностью», для того, чтобы упрекнуть большевиков в том, что «когда тысячи людей падали на дороге от голода, партийные руководители отвергали всяческую помощь от буржуазии» (1: 371). И здесь наш автор явно фальсифицирует исторические события. Ведь хорошо известно, что советское правительство в тот период широко обращалось за помощью к зарубежным правительствам и общественным организациям и в тех случаях, когда такая помощь оказывалась, с благодарностью принимало ее.

«Герой оговорочки»

Одна из ленинских статей, бичующих русских либералов, носит название Герои оговорочки. Таким «героем» выступает ныне Волкогонов, вся книга которого пересыпана «оговорочками», призванными снизить благоприятное впечатление, которое могут произвести на читателя приводимые в книге факты и документы.

Так, рассказ о беспринципной травле Троцкого Сталиным и его союзниками в 1924-25 годах и проявленной Троцким твердости в отстаивании своей позиции, Волкогонов внезапно завершает не относящимся к этой теме, но неуклонно повторяющимся в книге пассажем: «Многие шаги Троцкого по утверждению нового строя, по реализации методов революционного переустройства были и аморальными, и даже преступными. Как и других вождей Октября и Гражданской войны» (1: 327).

Вслед за публикацией распоряжений Троцкого с требованием наказания виновных в невыполнении приказов, в «постыдных насилиях», «преступном, зверском отношении некоторых частей армии к мирному населению», следует столь же неожиданный вывод автора: «Глубочайшее заблуждение, что люди, захватившие власть, могут решать судьбы миллионов, дало трагические всходы» (1: 255).

Даже свое недвусмысленное утверждение: «Нельзя не отдать должного Л. Д. Троцкому: он, пожалуй, только он ни на йоту не поступился своими принципами и не согнулся перед Сталиным», Волкогонов сопровождает очередной оговорочкой: «Хотя при этом нельзя забывать, что одной из главных причин борьбы явились не столько общие методологические принципы большевизма, сколько глубочайшая личная неприязнь друг к другу» (1: 145). Меряя борьбу Троцкого со сталинизмом мерками беспринципной грызни между Горбачевым и Ельциным, автор не раз повторяет, что последовательность Троцкого в «абсолютном неприятии сталинизма» объяснялась в основном личными мотивами (1: 34). Волкогонов неоднократно признает, что «прежде всего Троцкий... выступил самоотверженным борцом против Большой Лжи» (2: 373). Однако после множества выспренних слов о недопустимости лжи в политике, он походя бросает фразу, вторая часть которой призвана дезавуировать первую: «Троцкий до последних лет своей жизни боролся с этой ложью, хотя и создавал ее» (1: 135).

«Оговорочками» Волкогонов пользуется там, где он приводит приказы Троцкого времен гражданской войны о категорическом запрете расстрелов без суда, расстрелов пленных и т. д. Непримиримую борьбу вождя Красной Армии против подобных эксцессов, возникающих в любой войне, автор ухитряется подать таким образом, чтобы возложить ответственность за них на революцию: «Создается впечатление, что этими документами Троцкий пытался как-то втиснуть в рамки военного закона вышедшую далеко из нравственных и правовых берегов жестокость и самоуправство. То был кровавый пир революции» (1: 299-300).

Во многих случаях «оговорочки» Волкогонова служат тому, чтобы заставить читателя «додумать» то, что не может быть доказано фактами и документами. Упоминая о принятом стразу же после окончания Гражданской войны декрете ЦИК об амнистии солдатам и офицерам белой армии, Волкогонов приводит написанное в этой связи Троцким сообщение для печати: «Кто пытается использовать великодушие власти трудящихся против Советской республики, на того обрушится суровая кара». Перескакивая от этого необходимого предостережения к рассказу о том, как в 30-е годы Сталиным «были уничтожены последние из белых офицеров, вернувшихся на Родину», Волкогонов предоставляет читателю «домыслить», что первые из этих офицеров были уничтожены по приказу Троцкого.

Даже сообщение о том, что поезд Троцкого неоднократно подвергался артиллерийским и авиационным налетам, что несколько раз на него организовывались покушения и зловещие крушения, сопровождается «оговорочкой», возлагающей ответственность за все это на... Троцкого и вообще большевиков. «Сегодня трудно поверить и страшно согласиться, — комментирует эти сообщения Волкогонов, — что для утверждения Красной идеи потребовалось столько казней и крови. Один из главных жрецов (?) этой идеи сновал на своем бронированном поезде с запада на восток, с юга на север. У него никогда не возникало сомнений, может ли великая идея воздвигать себе пьедестал на пирамиде черепов соотечественников» (1: 282).

Примечание:

* Версия о «трусости» Троцкого разительно противоречит приводимому в книге свидетельству одной из армейских газет: «Сам Троцкий всегда на фронте, самом настоящем фронте, где сражаются грудь о грудь, где шальные пули не различают, кто рядовой красноармеец, кто командир, кто комиссар. Вагон, в котором он живет, и пароход, на котором он жил, нередко обстреливались артиллерийским и пулеметным огнем. Но Троцкий как-то не замечает эти неудобства. Под огнем неприятеля он, как и во время революции, продолжает работать, работать, работать» (1: 263). Но даже эту яркую выдержку Волкогонов счел нужным прокомментировать таким образом, чтобы осудить ... Троцкого, на этот раз за нескромность: «Троцкий редко пресекал эти панегирики в красноармейской печати».

Смотри также:
Вадим Роговин

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site