Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4
Ниже публикуется третья часть лекции "Русская революция и нерешенные исторические проблемы XX века", прочитанной председателем редколлегии Мирового Социалистического Веб Сайта Дэвидом Нортом в рамках летней школы американской Партии Социалистического Равенства (Socialist Equality Party) и МСВС, которая проводилась с 14 по 20 августа 2005 года в Анн-Арборе, штат Мичиган. Лекция публикуется в четырех частях.
Идеологические последствия 1989 года
Объясняя политическую капитуляцию перед волной сталинистской и фашистской реакции в течение 1930-х годов, Троцкий отмечал, что сила не только завоевывает, она также и убеждает. Внезапный развал сталинистских режимов, который оказался полным сюрпризом для столь многих радикалов и склонных к левизне интеллектуалов, оставил их теоретически, политически и даже морально безоружными перед бешеным натиском буржуазного и империалистического триумфализма, который последовал после демонтажа Берлинской стены. Несметное число оттенков мелкобуржуазной политики были совершено сбиты с толку и деморализованы внезапным исчезновением бюрократических режимов в Восточной Европе. Контуженные в политическом смысле мелкобуржуазные ученые заявили, что кончина этих бюрократических режимов выражала собой провал марксизма.
Помимо трусости, в заявлениях о том, что марксизм был дискредитирован роспуском СССР, была весьма существенная степень интеллектуальной бесчестности. Профессор Брайан Тёрнер (Bryan Turner) писал, например, что "авторитету марксистской теории был брошен жесткий вызов, не в последнюю очередь из-за неспособности марксизма предвосхитить полный крах восточно-европейского коммунизма и Советского Союза [14]. Такие заявления не могут быть объяснены простым невежеством. Ученые левой ориентации, которые писали подобные заявления, не являются совершенно неосведомленными по части троцкистского анализа природы сталинистского режима. Этот анализ предупреждал, что политика бюрократии в конце концов приведет к развалу Советского Союза.
Международный Комитет может представить бесчисленное число заявлений, в которых он предвидел катастрофическую траекторию сталинизма. До кончины СССР мелкобуржуазные радикалы считали эти предупреждения ничем иным как сектантским безумием. После развала Советского Союза они пришли к выводу, что легче обвинить марксизм в провале "реально существующего социализма", чем провести критическую проверку своего собственного политического мировоззрения. Раздраженные и разочарованные, они взирают сегодня на свои политические, интеллектуальные и эмоциональные обязательства перед социализмом как на плохое вложение капитала, в котором они глубоко раскаиваются. Их точка зрения была суммирована историком Эриком Хобсбаумом (Eric Hobsbawm), многолетним членом британской Коммунистической партии, который в течение десятилетий служил апологетом сталинизма. Он написал в своей автобиографии:
"Сегодня коммунизм мертв: СССР и большинство государств и обществ, построенных по его модели, дети Октябрьской революции, которая вдохновляла нас, разрушились настолько капитально, оставляя за собой ландшафт материальных и моральных руин, что должно быть очевидно — крах был заложен в этом предприятии с самого начала" [15].
Заявление Хобсбаума о том, что Октябрьская революция была обреченным предприятием, является капитуляцией перед аргументами бессовестных правых противников социализма. Идеологи буржуазной реакции утверждают, что крах СССР является неопровержимым доказательством того, что социализм — это безумная утопическая мечта.
Роберт Конквест (Robert Conquest) в своих инквизиторских Размышлениях об опустошенном веке (Reflections on a Ravaged Century) осуждает "архаическую идею, согласно которой утопия может быть воплощена на земле" и развенчивает "предложение радикального разрешения всех человеческих проблем" [16]. Польско-американский историк Анджей Валицкий (Andrzej Walicki) заявил, что "судьба коммунизма во всемирном масштабе показывает..., что сама эта мечта была внутренне нереализуема. Следовательно, огромная энергия, потраченная на ее осуществление, была обречена на то, чтобы быть растраченной впустую" [17]. Недавно умерший американский историк Мартин Малиа (Martin Malia) детально разрабатывал эту тему в своей опубликованной в 1994 году книге Советская трагедия (The Soviet Tragedy), в которой он заявил, что "... провал всего социализма проистекает не из-за того, что он связан первоначально с неверным местом, Россией, но из самой социалистической идеи. И причина этого провала заключается в том, что социализм как полный некапитализм является совершенно невозможным" [18].
Объяснение того, почему социализм "совершенно невозможен", следует искать в книге ведущего представителя американских антимарксистских историков времен "холодной войны" Ричарда Пайпса (Richard Pipes) из Гарвардского университета. В книге под названием Собственность и свобода (Property and Freedom) Пайпс устанавливает глубокий зоологический фундамент для своей теории собственности:
"Одним из постоянных качеств человеческой природы, не поддающимся законодательному и педагогическому манипулированию, является стяжательство... Стяжательство является общим для всех живых существ, будучи универсальным в среде животных и детей, также как и взрослых на всяком уровне цивилизации, причина которого не является надлежащим предметом для морализирования. На самом элементарном уровне оно является выражением инстинкта выживания. Но далее этого оно устанавливает основную особенность человеческой личности, для которой успехи и приобретения являются средствами самореализации. И в виду того, что самореализация является сущностью свободы, свобода не может процветать там, где собственность и неравенство, которому она дает рост, насильственно уничтожаются" [19].
Здесь не место рассматривать теорию собственности Пайпса с той тщательностью, какой она заслуживает. Позвольте мне отметить, что формы собственности, так же как и их социальное и юридическое осмысление претерпели процесс исторического развития. Исключительное отождествление собственности с частной собственностью начинается только с XVII века. В более ранние исторические периоды собственность, говоря вообще, определялась в намного более широком и даже в общинном смысле. Пайпс использует определение собственности, которое стало применяться только тогда, когда в экономической жизни стали преобладать рыночные отношения. С этого времени собственность стала пониматься главным образом как право индивида "исключать других от возможности какого-либо использования или обладания вещью" [20].
Эта форма собственности, выдающаяся роль которой относительно недавно проявилась среди людей, является — я думаю, здесь нет риска ошибиться — более или менее неизвестной в остальном животном царстве! В любом случае, для тех из вас, кто беспокоится о том, что станет с вашим добром, домами, машинами и другими ценными предметами личной собственности при социализме, позвольте мне заверить вас, что форма собственности, которую социализм стремится отменить, это частная собственность на средства производства.
Одной положительной чертой самых последних работ профессора Пайпса — которые написаны после распада Советского Союза — является то, что связь между его прежними тенденциозными книгами о советской истории и его правой политической программой сделалась абсолютно явной. Для Пайпса Октябрьская революция и создание Советского Союза представляли наступление на прерогативы владения и собственности. Они были высшей точкой всемирной и массовой общественной кампании за социальное равенство, ужасным продуктом идеалов Просвещения. Однако эта глава истории сегодня закончилась.
"Права собственности, — заявляет Пайпс, — должны быть восстановлены на их надлежащем месте в системе ценностей вместо того, чтобы быть принесенными в жертву недостижимому идеалу социального равенства и всеохватного экономического обеспечения". Какое восстановление прав собственности требует Пайпс? "Вся идея государства всеобщего благосостояния, как она развилась во второй половине двадцатого века, является несовместимой с индивидуальной свободой... Отменяя благосостояние с его различными "компенсациями" и ложными "правами" и возвращая ответственность за социальную помощь в руки семьи или частной благотворительности, которые занимались этим до двадцатого века, можно идти долгим путем для разрешения этого затруднения" [21].
Для господствующих элит конец Советского Союза видится началом глобального восстановления капиталистического ancien regime (старого режима), восстановления общественного порядка, при котором все ограничения на права собственности, эксплуатацию труда и накопление личного богатства сняты. Не является случайным совпадением то, что именно в течение почти 15 лет, прошедших после распада Советского Союза, произошел ошеломляющий рост социального неравенства и степени концентрации богатства в руках богатейшего одного процента (и особенно 10 процентов) населения мира. Всемирное наступление на марксизм и социализм являлось, в сущности, идеологическим отражением этого реакционного и исторически попятного социального процесса.
Однако этот процесс находит выражение не только в антимарксистских филиппиках крайне правых. Общее интеллектуальное разложение буржуазного общества проявляется также в деморализованной капитуляции остатков мелкобуржуазных левых перед идеологическим наступлением крайне правых. Книжные магазины мира в большом количестве предлагают книги, написанные скорбными экс-радикалами, заявляющими всем и каждому о крушении своих надежд и грёз. Кажется, что они получают некое извращенное удовлетворение, провозглашая свое отчаяние, обескураженность и бессилие перед всеми, кто станет их слушать. Разумеется, они не считают себя ответственными за свою неудачу. Нет, они стали жертвами марксизма, который обещал им социалистическую революцию, а затем не смог ее осуществить.
Их покаянные воспоминания не только чувствительны, но также и до некоторой степени смешны. Пытаясь придать своей личной катастрофе некий род всемирно-исторического значения, они выставляют себя на посмешище. Например, профессор Рональд Аронсон (Ronald Aronson) начинает свою книгу После марксизма (After Marxism) следующими незабываемыми словами:
"Марксизму пришел конец, и мы предоставлены самим себе. Еще совсем недавно для столь многих левых быть предоставленным самим себе было немыслимым несчастьем — полной потерей основ, сиротской долей... В качестве последнего поколения марксизма нам была назначена историей незавидная участь похоронить его" [22].
Темой, общей для столь многих из этих предполагаемых владельцев похоронных бюро, является то, что распад Советского Союза разрушил не только их политическое, но также и их эмоциональное равновесие. Какой бы ни была их политическая критика кремлевской бюрократии, они никогда не представляли себе, что ее политика может привести к разрушению СССС — то есть они никогда не принимали анализа Троцким сталинизма как силы контрреволюции. Так, Аронсон признается:
"Сама неподвижность и тяжеловесность Советского Союза считалась чем-то положительным в нашем коллективном психическом пространстве, позволяя нам поддерживать в живых надежду в то, что успешный социализм еще может возникнуть. Это обеспечивало фон, на котором можно было обдумывать и обсуждать альтернативы, в том числе — до известной степени — надежду на то, что другие версии марксизма остались жизнеспособными. Но сегодня этого больше нет. Как бы мы ни пытались спасти теоретическую возможность коммунизма, невзирая на его кончину, великий всемирно-исторический проект борьбы и трансформации, отождествляемый с именем Карла Маркса, по-видимому, закончился. И, как хорошо знают постмодернисты, вся всемирная точка зрения потерпела крушение вместе с марксизмом. Не только марксисты и социалисты, но и другие радикалы, также как и те, кто считает себя прогрессивными деятелями и либералами, потеряли чувство направления" [23].
Ненамеренно Аронсон разоблачил маленький грязный секрет столь многих политических радикальных политических действий — глубину их зависимости от сталинизма — и, следует добавить, от других реформистских рабочих бюрократий. Эта зависимость имела конкретную общественную основу в классовых и политических отношениях эпохи после Второй мировой войны. В стремлении компенсировать политическое и социальное недовольство своей классовой среды, значительные слои мелкой буржуазии рассчитывали на ресурсы, которыми распоряжались могущественные рабочие бюрократии. Будучи частью этих бюрократий или находясь в союзе с ними, раздраженные радикалы из среднего класса могли грозить кулаками господствующему классу и добиваться уступок. Крах советского режима, за которым почти немедленно последовал распад реформистских рабочих организаций по всему миру, лишил радикалов бюрократического покровительства, на которое они опирались. Внезапно эти несчастны Вилли Ломансы [герой пьесы Артура Миллера Смерть коммивояжера (1947)] от радикальной политики оказались предоставлены самим себе.
Среди этих течений считается более или менее само собой разумеющимся, что историческая роль, отведенная классическим марксизмом рабочему классу, была роковой ошибкой. Самое большее, что они могут принять, это то, что когда-то в прошлом, в какой-то момент было время, когда эта точка зрения могла быть оправдана. Но определенно не сегодня. Аронсон заявляет: "В действительности существует множество свидетельств в поддержку аргумента, согласно которому марксистскому проекту пришел конец из-за структурных трансформаций в капиталистическом строе и даже в самом рабочем классе. Центральное положение главной марксистской категории, труда, было поставлено под вопрос самой эволюцией капитализма, также как и понятие класса" [24].
Это пишется в то время, когда эксплуатация рабочего класса осуществляется в мировом масштабе на таком уровне, который ни Маркс, ни Энгельс не могли представить. Процесс выжимания прибавочной стоимости из человеческой рабочей силы был в огромной степени усилен революцией в информационных и коммуникационных технологиях. Труд, хотя и не является центральной категорией в учении о бытии мелкобуржуазного радикализма, продолжает играть решающую роль в капиталистическом способе производства. Отсюда безжалостное и все более грубое стремление к снижению заработной платы, сокращению и ликвидации социальных пособий и рационализации производственных процессов — при этом с жестокостью, невиданной в истории.
"Нет более слепых, чем те, кто не желает видеть". Если не существует действительной общественной силы, способной вести революционную борьбу против капитализма, то как можно даже теоретически увидеть альтернативу существующему порядку? Эта дилемма лежит в основе другой формы современного политического пессимизма — неоутопизма. Стремясь оживить домарксистские и утопические стадии социалистической мысли, неоутописты оплакивают и осуждают усилия Маркса и Энгельса, цель которых была в том, чтобы поставить социализм на научную основу.
Для неоутопистов классический марксизм воспринял слишком многое из того интереса, какое проявлял девятнадцатый век к открытию объективных сил. Эта точка зрения лежала в основе внимания социалистического движения по отношению к рабочему классу и его воспитанию. Марксисты, заявляют неоутописты, преувеличенно и неоправданно полагались на объективную силу капиталистических противоречий, не говоря уже о революционных возможностях рабочего класса. Более того, они не смогли оценить по достоинству мощь и властную силу иррационального.
Выходом из этой дилеммы, заявляют неоутописты, является принятие и пропаганда "мифов", которые могут вдохновить и возбудить. Соответствуют ли или нет такие мифы объективной действительности, не имеет реального значения. Ведущий представитель неоутопического мифологизирования, Винсент Геогеган (Vincent Geoghegan), критикует Маркса и Энгельса за их "неспособность развивать психологию. Они оставили очень бедное наследие относительно сложностей человеческой мотивации, и большинство их последователей ощущали малую потребность преодолеть этот недостаток" [25]. В отличие от социалистов, жалуется Геогеган, именно крайне правые, особенно нацисты, понимали силу мифов и их образов. "Именно национал-социалисты сумели создать видение тысячелетнего рейха из романтических идей тевтонских рыцарей, саксонских королей и мистических побуждений "Крови". Все левые слишком часто отказываются от этой сферы, бормоча о реакционном обращении к реакции" [26].
Этот позорный призыв к иррационализму с его глубоко реакционными политическими выводами проистекает — с некоторой примесью извращенной логики — из деморализованного воззрения, согласно которому не существует объективной основы для социалистической революции.
Чего нельзя найти в любом из деморализованных сетований о провале марксизма, социализма и, конечно же, рабочего класса, так это сколько-нибудь конкретного исследования истории двадцатого века, какой-нибудь попытки раскрыть, основываясь на точном изучении событий, партий и программ, причины побед и поражений революционного движения в двадцатом веке. В своем издании за 2000 год, которое было посвящено теме утопизма, Socialist Register сообщил нам, что необходимо добавить "новый концептуальный слой к марксизму, измерение, прежде упускавшееся или неразвитое" [27]. Это последнее дело, которое необходимо. Напротив, то, что требуется, так это применение метода диалектического и исторического материализма для изучения и анализа двадцатого столетия.
Примечания:
[14] Preface to Max Weber and Karl Marx by Karl Lцwith (New York and London, 1993), p. 5.
[15] Interesting Times (New York, 2002), p. 127.
[16] New York, 2000, p. 3.
[17] Marxism and the Leap to the Kingdom of Freedom—The Rise and Fall of the Communist Utopia (Stamford, 1995)
[18] P. 225.
[19] New York, 2000, p. 286.
[20] C. B. Macpherson, The Rise and Fall of Economic Justice (Oxford, 1987), p. 77.
[21] Ibid, pp. 284-88.
[22] New York, 1995. p. 1.
[23] Ibid, pp. vii-viii.
[24] Ibid, p. 56.
[25] Utopianism and Marxism (New York, 1987), p. 68.
[26] Ibid, p. 72.
[27] Necessary and Unnecessary Utopias (Suffolk, 1999), p. 22.