Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4
Ниже публикуется четвертая и заключительная часть лекции "Русская революция и нерешенные исторические проблемы XX века", прочитанной председателем редколлегии Мирового Социалистического Веб Сайта Дэвидом Нортом в рамках летней школы американской Партии Социалистического Равенства (Socialist Equality Party) и МСВС, которая проводилась с 14 по 20 августа 2005 года в Анн-Арборе, штат Мичиган.
Потерпел ли марксизм неудачу?
Международный Комитет Четвертого Интернационала никогда не стремился отрицать того, что распад Советского Союза означал большое поражение рабочего класса. Но это событие — результат десятилетий сталинистских предательств — не сделало недействительным ни марксистский метод, ни перспективу социализма. Марксистская оппозиция сталинистской бюрократии возникла в 1923 году с образованием Левой оппозиции. Решение Троцкого учредить Четвертый Интернационал вместе с его призывом к политической революции в Советском Союзе основывалось на его выводе о том, что защита социальных завоеваний Октябрьской революции и само выживание СССР как рабочего государства зависят от насильственного низвержения бюрократии.
Международный Комитет появился в 1953 году в результате борьбы в Четвертом Интернационале против течения, возглавляемого Эрнестом Манделем и Мишелем Пабло. Это течение пыталось доказать, что советская бюрократия после смерти Сталина осуществляет процесс политической самореформы, постепенного возвращения к принципам марксизма и большевизма, вследствие чего призыв Троцкого к политической революции утрачивает свою силу.
Вся история Четвертого Интернационала и Международного Комитета свидетельствует о политической проницательности анализа сталинизма, развитого на основе марксистского метода. Никто не показал нам, как и каким образом марксизм оказался опровергнут предательствами и преступлениями сталинистской бюрократии. Один представитель левых академических кругов говорил нам, что "утверждать, что развал организованного коммунизма как политической силы и уничтожение государственного социализма как формы общества не легло грузом на интеллектуальное доверие к марксизму, — все равно что утверждать, что обнаружение останков Христа на израильском кладбище, отречение папы и кончина христианского мира не имеют отношения к интеллектуальной связности христианской теологии" [28].
С точки зрения марксистских оппонентов сталинизма — это очень плохо выбранное сравнение, поскольку троцкисты не рассматривали Кремль в качестве Ватикана социалистического движения. Доктрина непогрешимости Сталина, если мне не изменяет память, никогда не принималась Четвертым Интернационалом — хотя этого нельзя сказать о многих левых мелкобуржуазных и радикальных противниках троцкистского движения.
Трудно удовлетворить требованиям скептиков. Даже если марксизм не несет ответственности за преступления сталинизма, спрашивают подобные люди, разве роспуск Советского Союза не свидетельствует о провале революционной социалистической программы? Что подводит этот вопрос, так это отсутствие: 1) широкой исторической перспективы, 2) знания противоречий и достижений советского общества и 3) теоретически обоснованного понимания международного политического контекста, в котором развертывалась Русская революция.
Сама Русская революция являлась всего лишь одним из эпизодов перехода от капитализма к социализму. Какие прецеденты находятся в нашем распоряжении, которые могли бы служить подходящими временными рамками для изучения такого обширного исторического процесса? Социально-политические перевороты, которые сопровождали переход от аграрно-феодальной формы общественной организации к индустриально-капиталистическому обществу, охватывали несколько столетий. Хотя динамика современного мира — с его чрезвычайным уровнем экономических, технологических и общественных взаимосвязей — исключает такой продолжительный промежуток времени в переходе от капитализма к социализму, анализ исторических процессов, состоящих из самых фундаментальных, сложных и долгосрочных общественно-экономических преобразований, требует временных рамок, существенно более широких, чем те, которые используются для изучения обыденных событий.
И все же продолжительность существования СССР не является малозначимой величиной. Когда большевики захватили власть в 1917 году, немногие наблюдатели за пределами России ожидали, что новый режим протянет хотя бы один месяц. Государство, вышедшее из Октябрьской революции, просуществовало 74 года, почти три четверти века. В течение этого периода режим претерпел ужасное политическое вырождение. Однако это вырождение, достигшее своей высшей точки в факте роспуска Советского Союза Горбачевым и Ельциным в декабре 1991 года, не означало, что захват власти Лениным и Троцким был обреченным и бесполезным проектом.
Выведение последней главы советской истории прямо и без необходимых опосредствующих звеньев из большевистского захвата власти является крайним примером логической ошибки post hoc ergo propter hoc ("после этого, значит, по причине этого"). Объективное и честное исследование истории СССР не допускает такого поверхностного объединения этих событий. Исход советской истории не был предопределен. Как мы объясним в течение этой недели, развитие Советского Союза могло бы принять иное и намного менее трагическое направление. Хотя объективное давление — вытекающее из исторического наследства российской отсталости и факта империалистического окружения изолированного рабочего государства — играло огромную роль в вырождении советского режима, факторы субъективного характера — то есть ошибки и преступления его политического руководства — внесли значительный вклад в конечное крушение СССР.
Кончина Советского Союза, однако, не уменьшила исторической значимости мощной драмы Русской революции и того, что за ней последовало. Несомненно, это было величайшее событие двадцатого века и одно из самых великих событий мировой истории. Наша оппозиция сталинизму нисколько не становится меньше оттого, что мы признаем колоссальные социальные достижения Советского Союза. Несмотря на ошибочное руководство и преступления бюрократического режима, Октябрьская революция высвободила необыкновенные по своей глубине творческие и глубоко прогрессивные тенденции в экономической и социальной жизни советского народа.
Огромная и отсталая Россия прошла вследствие революции через процесс экономической, социальной и культурной трансформации, невиданной в человеческой истории. Советский Союз не был, подчеркиваем мы, социалистическим обществом. Степень планирования оставалась на рудиментарном уровне. Программа построения социализма в одной стране, инициированная Сталиным и Бухариным в 1924 году — программа, которая не имеет основы в марксистской теории — стала выражением полного отказа от интернациональной перспективы, вдохновлявшей Октябрьскую революцию. Тем не менее Советский Союз представлял собой рождение нового общественного образования, созданного на фундаменте революции рабочего класса. Потенциал национализированной промышленности был продемонстрирован со всей ясностью. Советский Союз не мог избежать наследства российской отсталости — не говоря уже об отсталости его среднеазиатских республик — но его успехи в сфере науки, образования, социального обеспечения и искусства были действительными и существенными. Если марксистско-троцкистские предупреждения о катастрофических последствиях сталинистского режима казались такими невероятными даже тем левым, кто критиковал сталинистский режим, то это происходило именно из-за того, что достижения советского общества были столь существенными.
В конце концов, и это самое важное, природа и значение Октябрьской революции могут быть поняты, только если ее поместить в мировой политический контекст, в рамках которого она развивалась. Если бы Октябрьская революция была чем-то вроде исторического отклонения, то тогда то же самое следовало бы сказать о всем двадцатом веке. Закономерность Октябрьской революции можно было бы отрицать только в случае, если бы было правдоподобно утверждение, что захват власти большевиками носил, в сущности, оппортунистический характер, не имея каких-либо существенных основ в более глубоких течениях и противоречиях европейского и международного капитализма начала двадцатого века.
Однако это утверждение подрывается тем фактом, что историческим фоном Русской революции и захвата власти большевиками была Первая мировая война. Эти два события неразрывно связаны не просто в том смысле, что война ослабила царистский режим и создала условия для революции. В более глубоком смысле Октябрьская революция была особым проявлением глубокого кризиса международного капиталистического порядка, из которого выросла сама эта война. Тлеющие противоречия мирового империализма довели конфликт между международной экономикой и капиталистической системой национальных государств до точки взрыва в августе 1914 года. Те же самые противоречия, которые более двух лет кровавой резни на фронтах войны не могли найти своего разрешения, лежали в основе социального взрыва Русской революции. Вожди буржуазной Европы стремились ликвидировать хаос мирового капитализма одним способом. Вожди революционного рабочего класса, большевики, пытались найти способ выхода из этого хаоса другим образом.
Понимая глубокие исторические и политические последствия понимания этой более тесной связи между мировой войной и Русской революцией, буржуазные ученые предприняли множество попыток подчеркнуть случайные и непредвиденные аспекты Первой мировой войны, чтобы показать, что не было необходимости в том, чтобы война разразилась в августе 1914 года, что существовали другие средства, благодаря которым кризис, развязанный убийством эрц-герцога Франца-Фердинанда в Сараево, мог бы быть урегулирован. На эти аргументы следует сделать два замечания.
Первое — это то, что хотя другие решения были возможны, война была решением, которое было вполне сознательно и обдуманно выбрано правительствами Австро-Венгрии, России, Германии, Франции и, в конечном счете, Великобритании. Нет необходимости полагать, что все эти державы хотели войны, но в результате все они решили, что война была предпочтительнее урегулирования путем переговоров, которое могло потребовать уступки того или другого стратегического интереса. И вожди буржуазной Европы продолжали войну, даже когда ее цена, выраженная в количестве погибших, превысила миллионы. Никаких серьезных переговоров для восстановления мира между воюющими державами не было до начала социальной революции, сначала в России, а затем в Германии, — что привело к изменению в классовых отношениях и вынудило прекратить войну.
Второе замечание касается того, что взрыв катастрофической мировой войны предвидели задолго до ее начала социалистические вожди рабочего класса. В 1880-х гг. Энгельс предупреждал о войне, в которой столкновение промышленных капиталистических держав опустошит большую часть Европы. Война, писал Энгельс Адольфу Зорге в январе 1888 года принесла бы опустошение "такое же, как и Тридцатилетняя война. И дело быстро не кончилось бы, несмотря на громадные военные силы... Если бы война была доведена до конца без внутренних волнений, то наступило бы такое истощение, какое Европа не переживала уже 200 лет" [29].
Годом позже, в марте 1889 года Энгельс писал Лафаргу, что война "для меня это самая ужасная возможность". Это будет война, "в которой будет от 10 до 15 миллионов сражающихся; которая произведет неслыханное опустошение только для того, чтобы их прокормить; война, которая вызовет насильственное и всеобщее подавление нашего движения, обострение шовинизма во всех странах и в конце концов ослабление в десять раз худшее, чем после 1815 года, период реакции, основанный на истощении всех народом, совершенно обескровленных, — все это против очень незначительного шанса, что эта ожесточенная война приведет к революции, — это приводит меня в ужас" [30].
В течение следующих 25 лет европейское социалистическое движение ставило в центр своей политической агитации борьбу против капиталистического и империалистического милитаризма. Анализ существенной связи между капитализмом, империализмом и милитаризмом лучшими теоретиками социалистического движения и многочисленные предупреждения, что империалистическая война почти неизбежна, опровергают утверждение, согласно которому события августа 1914 года были случайны и не имели прямой связи с неизбежными противоречиями мирового капиталистического порядка.
В марте 1913 года, меньше чем за 18 месяцев до начала Первой мировой войны, был дан следующий анализ смысла кризиса на Балканах:
"Балканская война не только уничтожила старые границы на Балканах и не только разожгла до белого каления взаимную ненависть между балканскими государствами, она также надолго нарушила равновесие между капиталистическими государствами Европы..."
"Европейское равновесие, которое уже было в высшей степени нестабильным, теперь совершенно опрокинуто. Трудно предвидеть, решат ли руководящие лица Европы довести сейчас дело до предела и начать всеевропейскую войну" [31].
Автором этих строк был Лев Троцкий.
Из якобы случайного и непредвиденного характера Первой мировой войны ученые апологеты капитализма выводят случайную природу всякого другого неприятного эпизода в истории капитализма двадцатого века: Великой депрессии, подъема фашизма и начала Второй мировой войны. Все это было делом ложных суждений, непредвиденных случайностей и, конечно же, разных плохих парней. Как нам говорил покойный французский историк Франсуа Фюре (Francois Furet), "истинное понимание нашего времени возможно только тогда, когда мы освободимся от иллюзии необходимости: единственный способ объяснить двадцатый век, в той степени, в какой какое-либо объяснение возможно, заключается в подтверждении его непредсказуемого характера..." Он заявляет, что "история двадцатого века, подобно истории восемнадцатого и девятнадцатого столетий, могла бы принять иной курс: нам только нужно представить его без Ленина, Гитлера или Сталина" [32].
В подобном же духе профессор Генри Эшби Тёрнер-младший (Henry Ashby Turner, Jr.) из Йельского университета посвятил целую книгу демонстрации того, что приход к власти Гитлера был по большей части результатом случайностей. Да, существовали определенные давнишние проблемы в германской истории, не говоря уже о немногих несчастных случайностях вроде мировой войны, Версальского мира и мировой депрессии. Однако, что намного более важно, "удача — самая капризная из случайностей — явно была на стороне Гитлера" [33]. Существовали также "личные симпатии и антипатии, оскорбленные чувства, озлобленные союзы и жажда мести", — все вместе оказывало влияние на германскую политику непредсказуемым образом. И, конечно, была также "случайная встреча Папена и барона фон Шредера в Аристократическом клубе", которая, в конце концов, пошла на пользу Гитлеру [34].
Удивительно: если бы только фон Папен простудился и остался в постели, а не пошел бы в Аристократический клуб, то весь ход двадцатого века мог бы выглядеть иначе! Равным образом можно было бы утверждать, что всем развитием современной физики мы обязаны славному яблоку, которое по счастью упало на голову Ньютону.
Если история является просто "россказнями идиота, исполненных смысла и бессмыслицы, не означающих ничего", то тогда зачем ее изучать? Предпосылкой лекций этой недели является то, что разрешение проблем мира, в котором мы живем — проблем, которые угрожают человечеству катастрофой — требует не только исчерпывающего фактического знания истории двадцатого века, но также и глубокого усвоения уроков многих трагических событий, через которые прошел рабочий класс за последние 100 лет.
Когда начался 2000 год, на книжный рынок было выпущено большое количество томов, посвященных изучению уходящего века. Одной из популярных тем этого периода стали размышления о "коротком двадцатом веке" (short twentieth century). Это понятие выдвигалось в особенности Эриком Хобсбаумом (Eric Hobsbawm), который доказывал, что характерные особенности, определившие этот век, проявились с начала Первой мировой войны в 1914 году и исчезли с кончиной СССР в 1991 году. Какими бы ни были намерения Хобсбаума, этот подход имел тенденцию к поддержке доказательства того, что решающие события двадцатого века стали некоей разновидностью сюрреалистического отклонения от реальности, а не выражением объективной исторической закономерности.
Отвергая это определение, я полагаю, что эту эпоху было бы намного лучше охарактеризовать как "незавершенное столетие" (uncompleted century). Разумеется, с точки зрения исторической хронологии двадцатый век прошел свой путь. Он завершился. Но с точки зрения великих и коренных проблем, которые лежат в основе массовых социальных сражений и переворотов периода между 1901 и 2000 годами, очень мало что было разрешено.
Двадцатый век оставил двадцать первому столетию огромный неоплаченный счет. Все ужасы, с которыми столкнулся рабочий класс в ходе прошлого века — война, фашизм, сама возможность уничтожения человеческой цивилизации — остаются с нами и сегодня. Мы не говорим, как это делали экзистенциалисты, об опасностях и дилеммах, которые внутренне присущи самой природе человеческого состояния. Нет, мы рассматриваем существенные противоречия капиталистического способа производства, с которыми величайшие революционные марксисты двадцатого века — Ленин, Люксембург и Троцкий — боролись на намного более ранней стадии их развития. То, что не могло быть разрешено в прошлом веке, должно быть разрешено в этом. В противном случае есть очень большая и реальная опасность того, что этот век будет для человечества последним.
Вот почему изучение истории двадцатого века и усвоение его уроков является вопросом жизни и смерти.
Примечания:
[28] Turner, preface to Karl Marx and Max Weber, p. 5.
[29] К. Маркс, Ф. Энгельс, Собр. соч., 2-е изд-е, т. 37, с. 9-10.
[30] Там же, с. 140.
[31] Leon Trotsky, The Balkan Wars 1912-13 (New York, 1980), p. 314.
[32] The Passing of an Illusion: The Idea of Communism in the Twentieth Century (Chicago, 1999), p. 2.
[33] Hitler's Thirty Days to Power, (Addison Wesley, 1996), p. 168.
[34] Ibid.